В разводе. Единственная, кого люблю (СИ)

ГЛАВА 9

ГЛАВА 9

Анна

Фары приближались, и я сделала шаг к дороге…

Глупый, отчаянный, собачий шаг навстречу свету, потому что в темноте больше нельзя было оставаться ни секунды. Темнота пахла им. Его словами. Его молчанием. Его «выходи из машины, Анна, немедленно».

Свет ослепил — машина летела прямо на меня!

Визг тормозов, я отпрянула назад, запнулась о гравий, потеряла равновесие. Сумка слетела с плеча и упала где-то в темноту, я даже не заметила. Потому что из машины выскочил кто-то, и на секунду мне показалось, что это он… Что он вернулся! Что сейчас он скажет что-нибудь, что склеит мир обратно!

Но силуэт был другой — ниже, легче, быстрее.

— Аня?! Аня, это ты?! Господи...

Агата?

Моя сестра! Моя старшая сестра, которая с шести лет дралась за меня на детских площадках и с тринадцати разговаривала с моими обидчиками так, что те потом неделю ходили по стеночке.

Агата, которая однажды приехала ко мне в школу и сказала учительнице, оскорбившей меня при классе: «Вы обидели не ту девочку. Потому что у этой девочки есть я!»

Она подлетела ко мне и обняла — крепко, тесно, по-детски, как обнимались в детстве, когда одной было страшно, а вдвоём уже нет. И я вцепилась в неё и поняла: вот он, первый момент за весь этот вечер, когда мне разрешили не держаться.

— Ты ледяная, — Агата стянула с себя кожаную куртку, набросила мне на плечи. Тёплая, пахла её духами, её силой и пробуждала самые дорогие сердцу воспоминаниями. — Ты вся мокрая! Что он с тобой сделал? Где он? Где этот...

— Уехал, — сказала я.

— Уехал?! Бросил тебя здесь?! Ночью?! На трассе?! Какой же зверь! Какой подонок!

Она не кричала. Агата никогда не кричала. Она говорила тихо, и от этого было страшнее, чем от любого крика. Потому что когда Агата говорит тихо, значит, внутри неё уже работает механизм, который не знает слова «простить».

— Сядь в машину, быстро. Мы уезжаем.

Она довела меня до своей Мазды. Открыла дверь, усадила, включила печку на полную. Достала из бардачка шоколадку и всунула мне в руки.

— Ешь и не спорь. Сахар надо поднять в крови, потом разберёмся с остальным.

Я откусила, шоколад был горький, как и всё сегодня.

— Как ты меня нашла?

— Ты мне звонила перед тем, как уйти с вечера. Помнишь? Рассказала про свекровь, про фото, про эту Марьяну, которая родила внука прямо в день рождения его мамочки. Как будто подгадала, сучка. Я помчалась к ресторану, но тебя уже там не было. Звонила, звонила. Потом поехала по трассе в сторону вашего дома и увидела тебя. В последний момент. Чуть не сбила, если честно.

Она помолчала.

— Чуть не сбила свою сестру на пустой дороге ночью, потому что какой-то подонок в костюме за двести тысяч решил, что можно выкинуть живого человека на обочину, как окурок из окна.

— Агата, не надо сейчас...

— Запомни одну вещь, Анечка. Мужчина, который способен оставить женщину ночью на пустой дороге, способен на что угодно. И это не любовь, это даже не привычка — это диагноз. Его диагноз, не твой. Который однажды сам его и закопает…

Эти слово укололи в самую душу — такие сильные, такие резкие и такие правильные.

Я закрыла глаза, прижалась виском к холодному стеклу. Машина тронулась, дорога побежала назад и вместе с ней побежала моя старая жизнь, оставаясь позади, как декорации, которые разбирают после спектакля.

— Куда мы?

— Скоро узнаешь.

***

Домик на озере…

Маленький. Деревянный. С панорамными окнами, за которыми чёрная вода и чёрное небо сливались в одно. Мы приезжали сюда с мамой, когда я была маленькой. А потом, когда мамы не стало, приезжали вдвоём с Агатой. Это было наше место. Единственное место в мире, которое не принадлежало ни Северовым, ни отцу, ни кому-то ещё. Только нам.

Агата открыла дверь, включила свет. Запахло деревом, озёрной сыростью и чем-то из детства, чему нет названия. Может быть, безопасностью.

— Душ. Потом плед. Потом разговор, — скомандовала она. — Именно в таком порядке.

Я встала под горячую воду и простояла долго. Смывала с себя этот вечер. Запах его парфюма на шее, прикосновения, слова.

Вода текла, и мне казалось, что она уносит куски меня. Те куски, которые принадлежали ему. Которые я создала для него, которые больше не нужны.

Когда я вышла, Агата уже разожгла камин и ждала на диване с двумя кружками мятного чая, как делала мама.

Я села рядом, она укрыла меня пледом — клетчатым, который лежал здесь, наверное, с девяностых. Мы сидели перед огромными окнами. За стеклом озеро. Тёмное, тихое, бесконечное.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— Что ты есть, что ты всегда вовремя…

Агата отпила чай и посмотрела на меня. Без жалости, без сочувствия — с чем-то другим. С тем выражением, которое я знала с детства. Так она смотрела, когда я падала с велосипеда и ревела: не плачь, вставай, поехали дальше.

— Помнишь, как ты в семь лет полезла на крышу сарая, а лестница упала? — спросила она вдруг.

— Помню. Ты пришла и сказала: прыгай, я поймаю.

— И поймала.

— И поймала, — я улыбнулась. Впервые за этот вечер.

— А помнишь, как мама водила нас сюда ловить светлячков? Ты собирала их в банку и плакала, когда они гасли. А мама сказала: «Светлячки не гаснут, Анечка. Они просто перестают светить для тех, кто перестал верить.»

Я сглотнула. Мама… Она ушла, когда Агате было восемнадцать, а мне четырнадцать. Долго болела. Тихо, как болеют женщины, которые не хотят быть обузой. Просто однажды утром её кровать была пуста, а в доме стало слишком чисто. Как будто кто-то протёр мир влажной тряпкой и стёр из него всё живое.

— Я скучаю по ней… — сказала я.

— Я тоже.

— Она бы знала, что мне делать.

— Она бы сказала то же, что скажу я: ты очень сильная. Просто ты привыкла быть сильной для других, а для себя забываешь. В тебе столько упрямства, что ты пять лет терпела невозможное и не издала ни звука. Это не слабость — это стержень. Просто ты его используешь, чтобы держать чужие стены, а свои оставляешь без опоры. Хватит быть фундаментом для чужих домов. Построй наконец свой.

Агата поставила кружку на пол и повернулась ко мне.

— Слушай меня. Я знаю, тебе сейчас кажется, что мир рухнул, что без него ты ничего, что вся твоя жизнь была в нём, и без него ты пустое место. Так вот — это враньё, это его враньё. Которое он вкладывал в тебя пять лет, пока выбирал тебе платья и решал, что тебе есть на завтрак. Ты не пустое место, Аня. Ты целая вселенная. Просто кто-то убедил тебя, что ты помещаешься в коробку…

Она говорила это без пафоса, без надрыва. Просто и твёрдо, как говорят вещи, в которые верят всем телом.

Агата всегда была такой. Старшая. Боевая. Та, которая порвёт любого за младшую и не будет извиняться. Та, которая отшила взрослого мужика, пристававшего ко мне на улице, одной фразой, от которой тот побледнел и ушёл. Та, которая после маминых похорон не плакала ни разу. Не потому что не хотела, а потому что я плакала, и кто-то должен был держать.

Она всегда держала. За нас обеих.

— А ты? — спросила я. — У тебя всё хорошо? Ты так давно не приезжала, ты говорила, что уехала за границу с семьёй...

Что-то промелькнуло по её лицу — быстро, как тень от птицы. Секунда, потом она улыбнулась.

— У меня всё отлично, просто дела… Расскажу потом. Сейчас мы говорим о тебе.

Она соврала. Я почувствовала это, но не стала давить. Потому что Агата говорит правду только тогда, когда сама решит. Раньше из неё ничего не вытянешь.

Мы проговорили всю ночь. О маме, о детстве. О том, как Агата разбила мячом окно соседу и с абсолютно невинным лицом убедила его, что это сделал ветер. О том, как мама пекла яблочный пирог каждое воскресенье, и вся кухня пахла корицей. О том, как мы лежали на этом самом диване втроём, и мама читала вслух, а за окном шёл дождь, и это был весь мир, который нам был нужен.

Я не заметила, как на душе стало чуть легче. Не хорошо. Не нормально. Просто чуть менее невыносимо. Как будто кто-то приоткрыл окно в комнате, где нечем дышать. Не распахнул. Приоткрыл. Но этого хватило.

Ближе к рассвету мы замолчали. Смотрели, как небо меняет цвет, как темнота отступает, нехотя, медленно, как отступает боль, когда начинает действовать лекарство. Озеро посветлело, стало серым, потом серебряным. Потом на горизонте появилась полоска, розовая, нежная, как шрам, который заживает.

— Красиво, — сказала я.

— Рассветы всегда красивые, — ответила Агата. — Потому что они происходят после самой тёмной части ночи. Запомни это, Аня. Когда тебе будет казаться, что темнее уже некуда, вспомни: именно в этот момент начинается рассвет…

Я хотела остаться здесь навсегда. В этом домике, с этим пледом, с этим видом. Не возвращаться туда, где платья на плечиках, и колье в бархатных футлярах, и тишина, которая убивает.

Но мне придётся вернуться. Впереди развод, и я приняла решение.

Затем закрыла глаза и не заметила, как уснула...