Зачет по личному делу 1 (СИ)

Глава 18

Ночь перед заседанием учёного совета я не спала.

Город за окном давно погас, погрузившись в то тяжелое, беззвездное забытье, которое бывает только в предрассветные часы, а я всё лежала в своей кровати — одна. Мы решили, что сегодня им лучше не приезжать. Слишком рискованно. Слишком многое висело на волоске. Пустая половина постели казалась огромной, как поле, а простыни — холодными, несмотря на то, что тело всё ещё помнило их жар.

Я смотрела в потолок, где в сумраке смутно угадывалась трещина, похожая на извилистую реку, и пыталась не думать о завтрашнем дне. Но мысли то и дело срывались с якоря реальности и уходили в водоворот воспоминаний.

Тело помнило их прикосновения. Губы хранили вкус их поцелуев. Внутри, где-то в самом низу живота, ещё пульсировало отголосками последней встречи — той, что случилась здесь же, на этой кровати, когда они втроём не оставили от меня ни капли сопротивления, заставив забыть, кто я и где нахожусь. Но сейчас мысли были заняты другим. Тем, что должно было случиться через несколько часов.

Завтра решится моя судьба. Наша судьба.

Фотографии, которые прислал отец Дениса, разлетелись по университету со скоростью лесного пожара. Я не видела их — гордость не позволяла смотреть на собственное унижение в чужих мессенджерах, — но слышала достаточно, чтобы понять: кадры были откровенными. Кто-то слил их в общий чат. Кто-то выложил в соцсети под видом скандальной сенсации. К утру о нас знал уже весь вуз. Каждый первокурсник, каждый заслуженный профессор, вахтёрша на входе и уборщица в корпусе.

Я закрыла глаза и попыталась не думать о том, как буду смотреть им в глаза. Вместо этого я думала о них. О тех, ради кого всё это началось.

Марк. Когда он входит в комнату, кажется, что воздух становится гуще. Я вижу, как его глаза темнеют от желания, как он стискивает зубы до белых желваков, сдерживаясь, чтобы не кончить слишком быстро, — ему всегда трудно контролировать себя в первые минуты. А после секса, когда страсть уступает место нежности, он гладит меня по спине, медленно ведёт ладонью от лопаток до поясницы и шепчет что-то на ухо — слова, которые я не всегда разбираю, но чувствую кожей, каждой клеточкой.

Денис. Он смеётся, когда я пытаюсь быть строгой на лекциях. Сидит на первой парте, сложив руки на груди, и смотрит с такой открытой, наглой нежностью, что у меня путаются мысли и падает указка. Он прячет записки с неприличными рисунками в мои конспекты, и я нахожу их потом, дома, краснея в одиночестве. Он целует меня медленно, нежно, с какой-то бесконечной, всепоглощающей нежностью, которая противоречит его ангельскому лицу и дьявольским наклонностям, о которых знаю только я.

Артём. Он молчит. И в этом молчании — целая вселенная. Его взгляд — тяжёлый, тёмный, прожигающий насквозь — говорит больше, чем любые слова. Он смотрит так, что у меня подкашиваются колени ещё до того, как он коснётся меня. А берёт он меня жёстко, властно, с какой-то первобытной мужской силой, которая лишает воли. Но после он всегда держит за руку, пока я засыпаю. Не выпускает. Даже когда я уже в дремоте, я чувствую тепло его пальцев, переплетённых с моими.

Я люблю их. Боже, как я люблю их. Это чувство было настолько огромным, что не помещалось в груди, разрывало рёбра, требовало выхода. И завтра я скажу об этом всему учёному совету. Плевать на диссертацию. Плевать на карьеру. Плевать на последствия.

В три часа ночи экран телефона вспыхнул в темноте.

Сообщение от Марка: «Ты не спишь?»

Я ответила: «Нет».

Спустя минуту: «Я тоже. Думаю о тебе. Лежу и смотрю в твой потолок у себя в голове».

Через минуту — от Дениса: «Завтра всё будет хорошо. Мы вместе. Даже если они будут орать. Мы просто будем рядом».

Потом — от Артёма: «Я рядом. Всегда. Даже если они нас разлучат физически, я всё равно буду рядом. Помни это».

Я прижала телефон к груди, чувствуя, как вибрация уходит в рёбра, и улыбнулась в темноту. С ними я могла всё. Даже то, что казалось невозможным.

Утром я стояла перед зеркалом и собирала себя заново.

Самая строгая юбка — до колена, никаких разрезов. Самая закрытая блузка — глухой ворот, длинные рукава. Волосы — в тугой пучок на затылке, ни одного выбившегося локона. Макияж — минимальный, скорее маскирующий, чем украшающий: тональный крем скрыл синяки под глазами, бесцветная помада стёрла с губ их следы.

Я должна была выглядеть не как любовница, опозорившая университет. Я должна была выглядеть как профессионал, которого травят. Как жертва обстоятельств. Как человек, который не даст себя сломать.

В универ я приехала за час до заседания. Холл встретил меня стерильной тишиной и гулкими шагами по мраморному полу. Я чувствовала взгляды физически — как лёгкие уколы в спину. Охранник на входе, всегда приветливый, сегодня посмотрел на меня с болезненным любопытством, чуть дольше задержав взгляд на моём лице. Секретарша на первом этаже сделала вид, что не заметила, но я видела, как её палец завис над кнопкой селектора, а глаза скользнули в мою сторону, полные жадного интереса.

Все уже знали. Все уже обсуждали. Утро пятницы началось не с планерки, а с обсуждения моей постели.

Я поднялась на третий этаж, к актовому залу. Дверь была распахнута, внутри уже суетились технички, расставляя стулья строгими рядами. Запах полироли и пыли смешивался с предчувствием суда.

— Алина Валерьевна? — голос декана ударил в спину резче, чем я ожидала.

Я обернулась. Сергей Иванович стоял в конце коридора, хмурый, озабоченный, с папкой, прижатой к груди, словно щитом.

— Сергей Иванович, — я подошла, стараясь держать спину прямой.

Он огляделся по сторонам — жест, которого я никогда раньше за ним не замечала, — и понизил голос до конспиративного шёпота.

— Я хотел поговорить с вами до заседания, — начал он. — У вас есть возможность всё отрицать. Сказать, что фотографии — монтаж. Что вас оклеветали конкуренты. Я знаю несколько примеров, когда это срабатывало.

— Но это неправда, — сказала я тихо.

— Я знаю, — он поморщился, как от зубной боли. — Но это может спасти вашу карьеру, Алина Валерьевна. Вы талантливый педагог. Я не хочу терять такого специалиста.

— А их? — я посмотрела ему прямо в глаза. — Студентов? Если я всё отрицаю, что будет с ними?

Декан помолчал. Секунда, другая. Я видела, как в его глазах что-то щёлкает, пересчитывая варианты.

— Если вы отрицаете, их тоже не тронут, — сказал он наконец. — Нет доказательств — нет дела. Фотографии можно объявить монтажом, видео — дипфейком. Отцы Северцева, Романова и Соболева имеют большое влияние в этом городе. Они не заинтересованы в скандале. Они надавят на комиссию, и дело замнут.

— А если я признаюсь?

Он вздохнул тяжело, по-стариковски.

— Тогда вас уволят по статье. Их отчислят. И родители… — он сделал паузу, подбирая слова. — Родители Северцева, Романова и Соболева сделают всё, чтобы этот скандал уничтожил всех, кто в нём замешан. И вас в первую очередь. Они не простят того, что их сыновья… что их сыновья оказались в центре такой истории.

Я смотрела на декана и видела в его глазах что-то, чего раньше не замечала. Сочувствие. Настоящее, живое сочувствие, смешанное с бессилием.

— Вы советуете мне врать? — спросила я, хотя ответ уже знала.

— Я советую вам подумать о себе, — ответил он твёрдо. — Вы хороший преподаватель, Алина Валерьевна. Я не хочу вас терять. И я знаю, что вы не… что вы не охотница за студентами. Я видел, как вы работаете. Это жизнь.

— А если я не хочу врать? — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах промелькнуло что-то похожее на уважение.

— Тогда… — он развёл руками. — Тогда я ничем не могу вам помочь. Только если не считать моральной поддержкой. Но моральная поддержка, сами понимаете, диссертацию не защитит.

Он развернулся и ушёл, оставив после себя запах табака и старого одеколона. Я осталась стоять в коридоре, глядя ему вслед, чувствуя, как под рёбрами разрастается холодное, тяжёлое спокойствие.

Врать или быть честной? Спасти себя или идти до конца?

Я закрыла глаза и увидела их. Марка — с его горящими глазами и стиснутыми зубами. Дениса — с его вечной улыбкой и записками в конспектах. Артёма — с его молчанием и рукой, которая держит мою даже во сне.

Я вспомнила их слова, присланные в ночи: «Мы вместе».

Если я сейчас всё отрицаю, я предам их. Предам то, что у нас есть. Предам любовь, которая стала не просто смыслом моей жизни, а единственной реальностью, в которой я хотела существовать.

Выбор был сделан. Я почувствовала это так же ясно, как чувствовала их пальцы на своей коже.