Ангел для Кречета. Запретная

Глава 27

Снежана

— Нил!

Последний раз стучу по входной двери чужого дома. И тут до меня доходит, что свидетелей полуночной истерики было слишком много. Кречет не стал меня слушать, прямо завернутую в одеяле закинул на плечо и, захлопнув дверь, понес в машину. Морозный воздух немного охладил мой пыл, но все же под звучные ругательства, которых, как выяснилось, знаю я достаточно много, мы сели в салон. Вот тут и стало неловко в первый раз.

На передних сиденьях находились другие мужчины, которых я уже видела. Резко притихла. Не очень хорошо кричать и отбиваться в присутствии посторонних. Наши личные разборки никого и никогда не будут касаться. Вот только окажусь с одной вредной птицей один на один, выщипаю все перья, и жизнь наладится.

Но этим планам не суждено было сбыться. Меня привезли в дом человека постарше. Думала, все зайдут, Нил отведет меня на разговор, но вместо этого меня взяли на руки, и, поставив на порог, оставили в одиночестве большого дома. Я с нова начала кричать и бить по входной двери. Требовать, чтобы отпустили. Я не пленница, я свободный человек. И даже если моей жизни грозит опасность, именно мне решать, прятаться или нет, и если первое, то где именно. У меня мама завтра приезжает, в конце концов!

И тут за спиной я услышала шорох. Оборачиваюсь и вижу Антонину в милом домашнем платье. Женщина не злится. В ее глазах столько сопереживания, что становится очень неуютно. Как же стыдно перед ней. Я ведь снова выражалась весьма не по-интеллигентному, так забористо, по-простому, чтобы один мужчина прочувствовал. Как могла подумать, что останусь одна? Глупышка, ослепленная обидой.

— Не злись на него, он защищает, как умеет. Завтра все расскажет. Я сама ничего не понимаю. Пойдем лучше спать. Утро вечера мудренее.

Протянув руку, зовет пойти с собой. Сомневаюсь недолго. Все равно нет другого выхода. Лучше воспользоваться щедрым предложением, потому что чувствует моя выдающаяся часть, что скоро мне будет ой как не до сна.

— Простите, что услышали, как я, — немного замялась, подбирая правильные слова. Не говорить же ей «за то, что крыла одного паршивца трехэтажным матом»? — ругалась. Редко позволяю себе подобное. Мне очень стыдно, — переминаясь с ноги на ногу, не решаюсь смотреть ей в глаза.

— Ой, брось. Ты еще была культурна. Я в твои годы куда весомее играла словами при общении с Гришей, когда он перегибал палку. Пойдем, — и утаскивает меня за собой.

— Антонина Николаевна, у меня телефон дома остался. Мама завтра приезжает, надо сказать Кречету об этом. Она будет ждать меня в аэропорту. Номер рейса не помню. Знаю только, что пребывает в семь сорок. Вы сможете как-то сообщить ему?

— Конечно, сейчас Грише позвоню. Знаешь, даже рада, что появилась угроза, — с сомнением смотрю на нее. У нее точно все в полном порядке с головой? — у меня подруг нет, не сложилось. А тут сразу две приятные женщины. Будет с кем поболтать.

— Так он не солгал?

По резко погрустневшим глазам женщины поняла, что нет. Видимо, до этого она надела маску, и стойко ее держала, чтобы не пугать меня, а теперь ее выбили из колеи. Всего несколько секунд боли в карих глазах смогли сказать мне о многом. Что же, тогда отложу выяснение отношений с парнем. Ему и без меня хватает тех, кто нервы делает. Потом отыграюсь за каждую потраченную нервную клетку.

— Нет, дорогая, на этот раз все очень серьезно. Запрет на выход из дома, не то что за пределы территории. Сама ничего еще не знаю. Дождемся утра, там все будет ясно. А пока спать.

Оказавшись на мягкой кровати, долго не могла уснуть. День выдался относительно спокойным, а вот вечер был слишком насыщенным. Самое страшное, что я запуталась в собственных желаниях. С одной стороны, мне хочется сбежать без оглядки, спрятаться где-то на Крайнем Севере и не знать ни о ком и ни о чем. С другой, всю жизнь не получится бегать. Когда-то необходимо начинать давать отпор неприятностям. Сейчас настало время второго варианта.

Если я правильно понимаю происходящее, то кому-то очень нужно наследство Князева. Переписать его не могу в ближайшее время, увы. Значит, буду находиться под ударом еще долгое время. Но даже если все отдам кому надо, нет никаких гарантий остаться в живых. Это мир Нила и отца, значит парню виднее, как все уладить. Надо довериться и следовать его указаниям. Личное сможем решить и позже.

Сон пришел ближе к утру, и был весьма неспокойным. А под конец приснилось что-то странное. Четверо мужчин несли покойника в гробу. Вокруг пустота, только могилы и крупный дождь. Мурашки пробежались по коже даже во сне, настолько ужасающий вид все имело. У тех, кто нес гроб, не было лиц. Вот они подошли к могиле и поставили деревянный короб.

Вокруг резко появляются такие же безликие люди, много людей. Кажется, что их больше пары сотен, настолько плотным кольцом они окружили умершего. Носильщики опустили короб на положенные два метра, но почему-то не накрыли его крышкой. Я подбежала к ним, вся мокрая, в прилипшей к голому телу майке. Пыталась докричаться до них, но безуспешно. Вокруг них словно купол был. Невидимая стена, которая не давала к ним прикоснуться.

Обернулась. Люди подходят к могиле и бросают в нее землю. Да что же они все делают?! Так ведь нельзя! Куда все смотрят? Подбегаю к яме, пытаюсь остановить безумие, но меня не слышат, либо не хотят слышать. Кто-то грубо отталкивает на землю. Все тело простреливает от острой боли. Хочется скулить, потому что футболка начинает окрашиваться в красный цвет. Прикасаюсь к разрастающемуся пятну рукой и понимаю, что напоролась на острый край оградки, которой еще минуту назад не было. Задело по касательной, но очень глубоко. Меня порвало, как тряпичную куклу.

Всем плевать на меня, всем плевать, что прошу о помощи. Вереница так и продолжает бросать землю в открытый гроб. Становится так жалко себя, того человека, которого хоронят совершенно неуважительно. Глотаю слезы, которые теряются в сильном дожде.

Не знаю откуда беру силы, чтобы встать сквозь сильную боль, но подхожу к толпе и отталкиваю подошедшего. Не позволю творить беспредел. Мне кажется, что, если не остановлю их, сойду с ума. Толпа не обратила на букашку в моем лице никакого внимания. Снова начала свое движение. Только уже не по одному, а сразу общей массой.

Захотелось кричать. Я никогда не страдала клаустрофобией, да и нахожусь на улице, но почему тогда душит чувство страха? Словно сейчас все эти люди задавят меня со всех сторон. Прошу остановиться, не идти на меня, но они все наступают и наступают.

Нет, прошу.

Пожалуйста.

Не надо.

Они не слышат, все идут и идут. Отступаю назад, но уже некуда. Дальше — только могила. Неужели единственный шанс спастись — прыгнуть в нее? Страх сковывает тело и разум. Задыхаюсь, в легких катастрофически не хватает кислорода. Пытаюсь сделать вдох, как рыбка, выкинутая на берег. Не получается. А люди все наступают и наступают. Делаю всего шаг и падаю.

Не сама, меня вытеснили, буквально свалили в яму. Барахтаюсь, пытаюсь сдержать рвотный позыв, ведь в нос ударяет ужасный запах. С трудом удается приподняться на руках и посмотреть на того, к кому меня свалили.

Из горла вырывается немой крик. В гробу лежим я и Нил, в обнимку, оба израненные. Мужчина закрывает меня собой. Вместе до последнего вздоха. Продолжаю кричать, но не слышу сама себя. Либо крики столь оглушительны, либо голос пропал от ужаса происходящего.

И тут чувствую руки, что мягко меня обнимают.

— Снежка, все хорошо, проснись, моя хорошая. Проснись, девочка.

Ласковый голос вырывает меня из злачного места в тот момент, когда на голову прилетает первая порция земли.

— Все, все хорошо, моя маленькая, — мамин голос успокаивает, а головы касаются теплые руки.

Хватаюсь за нее, как за спасательный круг. Кажется, если отпущу, снова окажусь там, в могиле, заживо погребенной.

— Мамочка, мама, — шепчу и плачу, так же горько, как несколько секунд назад во сне.

— Все хорошо, снежинка. Это страшный сон.

Спустя час, мы втроем сидели в гостиной и пили чай. Часы показывали почти десять часов. Мужчины еще не возвращались, а мама делилась своими впечатлениями, когда к ней подошло четверо крепких мужчин, вырвали чемодан из рук и без объяснений повели на выход.

— Вам смешно, а я думала, что от страха прям там кучку ароматную сделаю, — делая глоток вкусного какао, все продолжала она свой монолог. — Мне-то никто не сказал, что так и так, дочка не смогла приехать, мы вас к ней отвезем. До меня пока дошло все происходящее, чуть с ума не сошла. Чувствую, что теперь у меня появятся седые волосы, благодаря амбалам, которым было тяжело пару слов сначала сказать. А то все:

«Следуйте за нами»

«Не положено»

— Так и хотелось съязвить, что в штаны наложено — не положено, а не ответ мне дать на прямо поставленный вопрос запрещается. Всего пара слов, и мне было бы куда проще. Нет же, все продолжали.

«Вам все позже объяснят»

«Наша задача состоит только в том, чтобы доставить объект в безопасное место»

«Женщина, успокойтесь, иначе сумочку отберем. Бить нас не надо»

— Нет, ну, а как я должна была реагировать на подобное? Отбивалась как могла, и хоть бы один человек помог, проявил бдительность и полицию вызвал. Никто не обращал на меня внимания.

Мы с Антониной слушали ее, открыв рты, и все больше поражались боевым способностям Миловой— старшей. Прямо не милая, а ведьма. Никогда не замечала за ней такого. Бедная жена Георгия. Наверное, удивлялась, как мы сопротивляемся аналогичным выходкам. Она-то привыкла к подобному. Но мы-то нет? Конечно, организм включает естественные механизмы защиты.

— Ну, вы, девчат, даёте. Я даже в лихие времена такой не была. Всегда знала, если мужчины объявили тревогу, взбучка откладывается до мирных времен. А вы без боя не сдаетесь. Ну, хоть сейчас все поняли. Пусть все уляжется, потом Нилу взбучку устроите. Дайте парню выплыть. На его плечи итак многое свалилось, — последние слова женщина сказала с некой материнской любовью.

— А кто этот мальчик? Что вообще происходит. Ничего не понимаю, — интересуется мама у своей ровесницы.

И Антонина Николаевна рассказала все как на духу. Как восемь лет назад Юрий Борисович привез с собой подростка. Между ними сразу образовалась связь. У мальчишки погибли родители и ему грозил детский дом. Он сбежал из родного города, хотел получить шанс на лучшую жизнь.

Все очень быстро прикипели к Кречету. Для женщины он стал отдушиной. Суровое мужское воспитание разбавлялось ее заботой и пирогами, рецепт которых мне для чего-то обещали рассказать. Пыталась возмутиться, но меня резко осекли, сказав что так надо. Сколько она вздыхала, что мальчик быстро вырос и все реже заходил в гости. Только сдобой и заманивала вечно голодного студента.

Нила вообще расписали как крайне положительного молодого человека. Я видела, что маме нравится услышанное. Уж не свадьбу ли она там и внуков планирует. Нет уж, я не согласна! Это она знала на что идет с отцом, я — нет. В душе готова быть рядом с ним, хочу этого, но не буду. Его не изменить, не вырвать из криминала.

— Одинокий он только, как и Юрка. Жаль, не успел тебя покойный найти. Как же он любил. До сих пор диву даюсь. Не знаю, сорвался ли он хоть с одной женщиной. Твои портреты везде висят. Сколько он в свое время денег отдал, чтобы фотографии из десять на пятнадцать увеличить в пять раз. Жуть.

— Если бы хотел, нашел. Я не пряталась, Тонь, — маме сложно поверить в наследство, внеземную любовь, верность на расстоянии.

Мне бы тоже было сложно. Все же столько лет прошло.

— Но это так. Марин, ты была его первой и последней любовью. Может, и не был он монахом, но в дом никого не приводил, на встречи в гордом одиночестве до появления Нила ходил. Не могу сказать что там было в закулисье. Я лишь помню с какой нежностью он вспоминал о тебе.

— Возможно. Не могу поверить, что его больше нет. Вот знаешь, не екает ничего в душе, и язык не поворачивается сказать, что… вы поняли, — к ее глазам подступили слезы.

Обхватила ее ладошки своими, делясь теплом. Не могу видеть ее слезы, всю душу выворачивают. Неужели любовь бывает такой сильной и светлой, что, несмотря ни на что, она пронесла ее сквозь годы. Неужели совсем не важно, какой он — твой мужчина? Ради любви примешь все и будешь рядом? Так может, я не люблю Нила, раз сомневаюсь и хочу уйти?

— Очень надеюсь, что у Нила со Снежаной все сложится не так печально, как у вас с Юрой. Хватит уже страданий на наш век. Пора прокладывать белую полосу, — ой, Антонина Николаевна, замолчите. У нас тут человек вообще не в курсе моей личной жизни. — Раньше он никогда и никого не приводил в свой дом, а вы все же жили вместе. Вообще не понимаю, зачем разъехались, — да прекратите, меня же сейчас прямо здесь ругать будут за ложь. — Судьба ведь вас не просто так столкнула. Хорошо, что он оказался рядом, когда ты в беду попала.

— Снежана! — ой, полное имя, значит Милова— старшая сейчас лютовать будет. Где там выделенная мне комната? Мне срочно нужен бункер.

— Мам, я не хотела тебя волновать. Ты бы сорвалась и приехала, а мне совсем не хотелось, чтобы повод для этого был таким.

— Я твоя мать, имею право знать, что происходит в твоей жизни. Как можно было о подобном умалчивать. Совсем меня не жалко? Ты вообще собиралась мне об этом рассказывать, или я для тебя так, рядом пробегала? — у, все, если прозвучали последние слова, все, тушите свет.

Она обижена сильнее всего и мне придется очень постараться, чтобы заслужить прощения. До сегодняшнего дня она никогда не говорила их в мою сторону, только на окружающих, и обычно эти люди оказались вычеркнутыми из ее жизни.

— Прости меня, — быстро подбегаю к ней и обнимаю. — Я очень не хотела тебя волновать. Все разрешилось хорошо, и я успокоилась. Думала, что найду повод заманить тебя сюда и выложу все как на духу, потому что мне очень хотелось хоть кому-то выговориться. А потом это наследство, все закружилось. Я бы рассказала, правда, просто в более подходящий момент. Нам есть о чем поговорить, и тем немало. Пожалуйста, прости. Я больше никогда и ничего от тебя скрывать не буду.

— Ладно, прощаю.

Через пару минут моих слезных объяснений мама все же произнесла заветные слова.