Баллада о призраках и надежде

Глава 10

Офелия

В лесу, окружающем «Святилище Харлоу» свежий воздух.

Монтана — ужасно холодное место, бесплодное большую часть года спустя короткие сезоны.

Сейчас весна и утром трава почти всегда покрыта инеем.

Но сейчас тепло.

Солнце просматривается между серыми облаками, луч света падает на окутанные туманом сосны. Лэнстон ведет меня через поле, окружающее имение. Здесь проложена причудливая каменная дорожка, между серыми глыбами растет изумрудно-зеленый мох.

Я поднимаю глаза и улыбаюсь, когда вижу, как приближается опушка.

— Куда ведет эта волшебная тропинка?

Лэнстон не оглядывается на меня, щебетая:

— Вот увидишь.

Он держит руки в карманах куртки. Если бы кто-то увидел, как мы идем по этой тропинке, то подумал бы, что мы направляемся на похороны. Мое черное платье и его черная куртка и брюки, безусловно, подходят для этого.

Я слушаю птиц, поющих совсем другие песни, чем в моем тайном лесу. Деревьям есть что рассказать; души, прошедшие здесь давным-давно, оставили небольшие следы своей тоски. Их голоса мягкие и щекочут мою кожу. Мы все оставляем частицы себя, когда идем, и не важно, что мы этого не знаем.

Некоторые призраки даже не подозревают о существовании следов, но я вижу их всюду. У мха, покрывающего теневую сторону валунов, или в тянущихся к солнцу цветах — они там, прячутся, маленькие, как самоцветы, желающие, чтобы их никогда не нашли. Возможно, именно поэтому я так не прочь быть мертвой. Я научилась принимать свое одиночество; быть в одиночестве — это то, чем я дорожу. Но присутствие Лэнстона опровергает закон, который я сама для себя установила — его призрак манит к себе. Я никогда не стремилась узнать кого-нибудь так сильно, как его.

Я упираюсь головой в спину Лэнстона, слегка ворча от удивления при его внезапной остановке.

— Эй, — потираю нос.

Он смотрит на меня через плечо и улыбается.

— Мы на месте.

Поднимаю взгляд на поле вокруг нас, из моей груди вырывается тихие вздохи.

Центральную часть поля, где установлено несколько скамеек, окружают цветы. В центре отполированный черный камень высотой около шести футов с отчеканенными на нем именами. Верхняя часть камня имеет художественные зазубрины, в то время как все остальные его стороны гладкие. Моя точка зрения возвращается к полю. За маленькими, закрытыми белыми цветами отнимается мак и лаванда. Это хорошее и тихое место, где все окрестные деревья шепчут в тишине.

— Почему белые цветы закрыты? Они выглядят так, будто готовы распуститься, — спрашиваю я, любуясь ими издалека, желая увидеть их лепестки, поцелованные солнечными лучами.

— Это лунные цветы, они цветут только под звездами, — тихо, вспоминая, говорит он. Лэнстон закрывает глаза и глубоко вдыхает пахнущий цветами воздух. — Это мемориал всем погибшим в пожаре, — грустно продолжает он, но на его устах все еще играет улыбка.

Я подхожу поближе к столбу с именами и нахожу имя Джерико на самом верху. Имя Лэнстона тоже. Мои пальцы задерживаются по его фамилии. Невер. Камень холодный и внушает тоску в мое сердце.

— Хорошее надгробие. Здесь же были найдены и пропавшие пациенты? — спрашиваю я, и он кивает.

Эта история вместе с пожаром стала всем, о чем могли говорить жители штата в течение нескольких месяцев. Люди пропали без вести десять лет назад, а их кости обнаружили именно здесь. Это было ужасно читать в газетах, и так же противно стоять на том месте, где они когда-то стояли.

— Все, кроме одной. Мне пришлось сидеть здесь несколько ночей, но, наконец, я увидел Монику, единственную уцелевшую, которая посещала своих друзей. Я рад, что она спаслась, но все еще ведет себя так, словно за ней охотятся. Всегда насторожена, и я не могу сказать, что обвиняю ее, — бормочет он так, будто знает ее лично. Кто знает, может, так оно и есть, может, он изучил много людей, которые приходили и уходили с этого места в часы скуки.

— А призраки других пропавших пациентов все еще здесь? В чистилище, я имею в виду?

Я сажусь на скамейку лицом к каменному столбу, Лэнстон садится рядом со мной. Его запах страниц книг и кофе сладко смешивается с цветами.

— Нет, я думаю, что они уже давно нашли свой путь на тот свет, но не уверен. Некоторые из наших коллег-призраков считают, что слышали странные вещи в музыкальной комнате ночью. Но я считаю, что они ушли, либо до, либо после того, как их убийства были раскрыты. Я рад, что не видел их здесь. Это дает мне надежду. Возможно, если они могут обрести покой после нераскрытого убийства десятилетней давности, то, возможно, у нас тоже есть шанс, понимаешь?

Его карие глаза полны усталости. Он, должно быть, совсем не спал прошлой ночью.

Я улыбаюсь.

— Хорошо. Я рада, что они пошли дальше. Некоторым душам не суждено остаться здесь.

Хотя я не уверена, что верю в то, что они действительно все отошли. Возможно, следует проверить слухи.

Лэнстон наклоняет голову ко мне, в его глазах столько печали, что становится больно. Я могу сказать, что он призрак, которому не суждено было остаться. Он хочет уйти и обрести покой, а я хочу остаться. Мы никогда не проживем вместе долго. Это не написано на звездах.

Первый призрак, с которым мне нравится быть рядом, и он отчаянно хочет уйти.

— Я хотел спросить тебя о тех, кто шепчет…Они бы пошли за тобой сюда? Ты в безопасности в помещении? — Лэнстон не спрашивает прямо, безопасно ли приводить меня сюда, потому что он добр, но его голос суров, независимо от того, знает он об этом или нет.

Я свободно обхватываю колени, покрытые черным кружевом платья и опускаю глаза.

— Ты волнуешься за других.

Он на миг умолкает.

— Поэтому ты остаешься сама? Логично, что именно поэтому ты предпочитаешь одиночество. Ты не подпускаешь к себе других, чтобы обезопасить их, не правда ли?

Опускаю голову, не желая откровенно признаваться.

— Я не принесу сюда неприятностей. Тебе не стоит беспокоиться. Они не собираются большими группами. Обычно это происходит только тогда, когда я в одиночестве и ночью, когда мир спит.

Лэнстон скользит своей рукой по моей, и от этого тепла у меня сжимается грудь.

— Я не волнуюсь за них, Офелия. Я волнуюсь за тебя. — Его голос хриплый и привлекает мой взгляд к себе. — Когда ты проводишь большую часть своего времени в одиночестве, учишься наблюдать за другими и видеть сквозь маску, которую они носят. Тебя было немного труднее распознать, но я сразу понял, что ты намеренно не подпускаешь к себе людей. Тебе не одиноко? Позволь мне помочь. — Я удивленно смотрю на него. Его глаза сужаются от размышлений и еще чего-то, что я не могу прочесть. — Что тебя преследует, Офелия?

— Я-я не знаю, — говорю честно. — Вскоре после моей смерти они появились, и с тех пор я убегаю от шепчущей тьмы.

Единственное место, где они не могут меня достать, это старый оперный театр. Я считаю, что собранные мною растения защищают меня от тьмы. Глупо, на самом деле, но кто устанавливает правила, когда ты мертв? Все, что работает, работает. Ничто не имеет смысла на другой стороне. Нет того, как мы можем двигаться в живых и продолжать заниматься повседневной жизнью. И, конечно, не то, что у нас все еще есть мысли и чувства.

— Ты сказала, что все просыпаются другими после того, как их прикоснулись. Знаешь почему?

Я смотрю на него и качаю головой.

— Я не спрашивала…потому что они смотрят на меня по-другому, когда просыпаются, и я просто…ухожу. Но именно то, что говорит мне тьма, удерживает меня от вопросов. Они шепчут ужасные вещи, и я не хочу этого знать.

Он кивает и делает глубокий вдох.

— Что ж, возможно, ты найдешь ответы, когда поговоришь с Джерико.

Лэнстон оглядывается на поле с мягкой улыбкой на кустах.

Я не могу заставить себя сказать ему, что не собираюсь оставаться надолго. Шептуны никогда не отстают, и хотя я сомневаюсь, что они придут сюда, я не хочу рисковать. Я хочу наслаждаться сегодняшним днем таким, какой он есть.

— Хорошо, а как насчет того, чтобы я показал тебе теплицу? — Лэнстон поднимает настроение своей широкой, красивой улыбкой.

Я улыбаюсь в ответ.

— Показывай дорогу.

Оранжерея выглядит именно так, как я хотела бы видеть свой оперный театр. Яркие растения полностью заполняют пространство. Ряды тянутся вплоть до заднего двора. Подвесные корзины с длинными цветами скрывают крышу, а пол мокрый от недавнего полива.

— Боже, как мне здесь нравится!

Лэнстон хихикает.

— Я знал, что тебе понравится.

Я прохожу несколько рядов, скользя пальцами по верхушкам листьев и суккулентов, а потом оборачиваюсь и широко улыбаюсь к нему. Он стоит у входа с довольной улыбкой на лице. Наблюдает за мной, словно за утраченным воспоминанием.

Моя улыбка исчезает, когда я понимаю, что смотрю на него слишком долго. Я не могу привязаться. Я корю себя. Вынуждена перевести взгляд на цветы за соседним столиком, замираю.

Хризантемы.

Цветок смерти и траура.

Мое настроение мгновенно портится. Они точно такого же темно-красного оттенка, как и те, что были на моих скромных частных похоронах. Боль скручивается в моей груди — темный и злой зверь, беспокойный и голодный.

Я все еще слышу тихий шепот мачехи к моему отцу на службе.

«Счастливого пути».

Мой убийца стоял одиноко и незаметно, молча наблюдая. Возможно, я была единственным человеком, который был грустным и сожалел о случившемся.

— Любишь хризантемы?

Голос Лэнстона возвращает слабую улыбку на мои губы, и я быстро отвожу взгляд от цветов, прогоняя увядшие воспоминания. В его глазах любопытство, и теперь он стоит всего в нескольких сантиметрах от меня.

Я качаю головой.

— Нет, действительно нет.

Злобная улыбка.

— Я тоже их ненавижу, черт возьми.