Баллада о призраках и надежде

Глава 12

Офелия

Лэнстон несколько секунд обдумывает это заявление. Я вижу, как щелкают шестерни в его голове и как в нем загорается свет. Воллшебная улыбка появляется на губах, и мне хочется поцеловать его.

Это редкость. Желание поцеловать мужчину, с которым ты только что познакомилась. Но это самое удивительное чувство, которое может испытывать человек. Страсть. Чувство, которое ты можешь испытать из самых глубоких уголков твоего мозга.

Его взгляд падает на мои голые руки, впервые он видит их не покрытыми платьями с длинными рукавами, которые я носила, и видит татуировки бабочки и моли, покрывающие предплечья. Бабочка гонится за молью на моей правой руке, между ними тянется струйка дыма, а моль гонится за бабочкой на моей левой руке, и те же струйки дыма связывают их друг с другом.

Его улыбка становится ярче на мгновение, прежде чем он замечает прячущиеся под ними шрамы. Затем я вижу, как его сердце практически останавливается и на лице появляется грустная гримаса. Боль, и, возможно, многие другие вещи, существуют внутри него в этот момент. Но Лэнстон, оставаясь самим собой и всегда любознательным мужчиной, которым я восхищаюсь, поднимает руку и проводит большим пальцем по татуировкам.

— Молы и бабочки, да? — Его глаза смягчаются, и он шепчет: — Кто из них кого поймал?

— Если моль поймает бабочку, она ее съест. Если бабочка поймает моль, она оторвет ей крылья. Как ты думаешь, кто из них должен поймать другого? — говорю я с маниакальной улыбкой. Лэнстон кривится от моего черного юмора.

— Ну, что они действительно символизируют? — спрашивает он меня, снова проводя большим пальцем по чернилам, отчего по моей руке пробегают мурашки.

Он так проницательен, в отличие от многих людей, знавших меня так долго. Думаю, я могу ему рассказать.

— Это мой взгляд на тоску. Понимаешь, моль — это тьма, которая гонится за бабочкой, стремясь к ее яркости. Но когда моль убегает, бабочка, будучи светом, гонится за ней в ответ, не в состоянии существовать без моли, потому что без тьмы нет света.

Лэнстон улыбается.

— Это здорово. А как насчет того, что они скрывают? — говорит он более деликатно, его ресницы прикрывают эти прекрасные глаза.

Я сомневаюсь. Никогда об этом раньше не рассказывала.

Смотрю в его глаза. Там живет только доброта и понимание, и я знаю, что могу смело рассказать ему.

— Они никогда не могут долго скрывать такие вещи.

Лэнстон покидает эту тему. Он видит, как в уголках моих глаз появляются слезы и не настаивает на своем. Я чувствую, что меня привлекает его терпение. Понимание и забота. Но это заставляет меня думать обо всех, кто не был добрым и терпеливым ко мне, когда я еще дышала и в моих жилах текла кровь. Лэнстон заставляет меня смотреть на вещи по-другому.

Мы свернулись калачиком на его кровати и наслаждаемся фильмом. Молча, позволяя страхам из музыкальной комнаты исчезнуть. Это было не так уж плохо. Это было очевидно. Если бы это было не так, то было бы страшнее, как с теми, что шепчут. Но это было более игриво, чем жестоко.

Я хватаю горсть попкорна, и в тот же миг Лэнстон тянется ко мне. Наши руки сталкиваются. Мой взгляд находит его, он лежит так близко к кровати, что наши носы почти касаются. Мои предательские глаза опускаются к его губам и снова поднимаются к его глазам. На какой-то иллюзорный миг мне кажется, что он меня поцелует. Но когда этого не делает, я заставляю свое внимание вернуться на экран. В фильме девочка плачет и бежит домой под дождем. Сейчас я во многом похожа на неё. Я чувствую себя глупо, даже думая, что он мог бы поделиться теми же непристойными мыслями.

Фильм заканчивается хэппи-эндом, а наша миска с попкорном пуста. Лэнстон смотрит на свою дверь, словно думает, не встать ли ему и не передвинуть стул.

— Даже не думай его передвигать. — Я встаю, поднимаю запасную подушку с кровати и бросаю ее в нее. Он ловит, смеясь.

— Я бы не решился. Думал о том, чтобы добавить второй стул. — Он кладет подушку возле себя, и мои щеки теплеют. Он не шутил, когда сказал, что я могу остаться в его постели. Лэнстон замечает, что я погружена в размышления, и спрашивает: — Ты все еще боишься? Или тебе лучше?

Я хочу остаться в его постели. В самом деле хочу. Но не могу привязаться, поэтому качаю головой.

— После фильма я чувствую себя гораздо лучше. Спасибо, Лэнстон.

Моя улыбка исчезает. Он немного сокрушается, но не показывает этого.

— За что?

— За то, что ты так добр.

Таких людей как он в мире осталось очень мало. Когда мы, люди, стали так холодны и замкнуты? Сколько мне было нужно Лэнстонов, когда я была жива? Больше, чем я могу сосчитать.

Я залезаю на свободную кровать и подтягиваю простыни к подбородку, поворачиваясь лицом к Лэнстону. Он делает то же самое, выключает лампу и смотрит на меня, — между нами снова только лунный свет, как тогда, в оперном театре.

— Привет, мрачная девочка.

Я хихикаю.

— Что?

В тусклом свете я едва различаю его резкие скулы, но если закрыть глаза, то в воображении я вижу его идеально: его мягкие каштановые волосы и розовые губы. Темные круги под глазами, указывающие на беспокойство. И все же он все еще невероятно красив.

— Хочешь пойти со мной завтра в музыкальную комнату, чтобы поймать привидение и забрать мою кепку?

В его голосе слышен намек на смех.

— Ты приглашаешь меня на свидание?

— Призрачное свидание.

Мы оба тихо смеемся, будто нас действительно кто-то слышит. Два призрака, которые обмениваются шутками в темноте. О, как далеко мы отошли от типичного изображения привидений.

— Призрачное рандеву, — говорю я сквозь смех.

Пффф. Плечи Лэнстона содрогаются от смеха. Я могла бы свыкнуться с звуком такого счастья. Мы оба чувствуем такую невесомость.

— Положи метлу. Что ты собираешься с ней делать? — Я игриво толкаю Лэнстона, и он бросает на меня взгляд, молча говоря: «Я не положу метлу».

— Это лучше, чем ничего, не правда ли?

Он даже не может сдержать улыбку.

Мы оба заглядываем в музыкальную комнату, ища любые признаки прячущегося призрака. Эркеры пропускают множество света; почти глупо, что мы не хотим заходить в комнату.

— Что вы делаете?

— Елина! — кричит Лэнстон, а потом, откашлявшись и подняв только что брошенную метлу, бормочет: — Блять, зачем ты так подкралась к нам?

Елина кладет руку на бедро и рассматривает нас, выглядя немного раздраженной, но больше заинтересована тем, что мы делаем. Я поднимаю взгляд на ее плечи. Струйку дыма слегка вьется, прежде чем исчезает, и тогда я понимаю, что она одна из жертв пожара.

Она ошеломляющая женщина. Длинные светлые волосы ледяного оттенка, а не медно-желтые. Ее макияж — само совершенство; темная подводка под глазами безупречна, а румянец на скулах очаровательный.

Елина чертовски привлекательна.

— Почему вы двое крадетесь и ведете себя, как чудаки? — огрызается она, настороженно заглядывая в музыкальную комнату.

Мы с Лэнстоном обмениваемся взглядами.

Неужели мы действительно скажем ей об этом и рискуем выглядеть безумными?

Лэнстон пожимает плечами.

— Не твое дело.

Елина выхватывает метлу из его рук и уже собирается выпустить очередную порцию оскорблений, как вдруг в коридор заходит другая девушка. У нее милое грушевидное лицо, маленький носик и светлые, добрые глаза. Ее каштановые волосы заплетены в свободную косу. Она подходит к Елине и смущенно улыбается.

— О чем вы снова спорите? — Судя по тому, как она это спрашивает, кажется, что это уже не первый случай между ними.

Лэнстон закатывает глаза, впервые вижу такое, поэтому расплываюсь в широкой улыбке. Елина смотрит на меня, и я мгновенно стираю улыбку с губ. Она оценивает меня, прежде чем отвечает другой девушке.

— Ничего, Поппи. Они просто ведут себя…странно.

Поппи хихикает, и я считаю ее гораздо более общительной, чем Елину.

Пытаясь предотвратить дальнейший спор между Елиной и Лэнстоном, я стыдливо говорю:

— Вы двое слышали о привидении, преследующем эту комнату?

Они смотрят друг на друга, а потом возвращаются ко мне. Поппи спрашивает:

— Ты говоришь о Чарли?

Я моргаю несколько раз. Ошарашенная.

Лэнстон тоже.

— Подождите, Чарли, это один из пропавших пациентов, Чарли? — выкрикивает Лэнстон, и Елина с Поппи начинают смеяться.

Елина прикрывает рот, саркастически произнося:

— Вы его испугались? Он здесь постоянно шутит. Лэнстон, клянусь, Джерико познакомил тебя с ним два года назад.

Лицо Лэнстона безэмоционально, когда он пытается вспомнить, но качает головой.

— Не может быть, я бы запомнил.

— Встаньте, вы оба. Я вас познакомлю, чтобы вы могли покончить с этим.

Елина жестоко улыбается, переступая через нас в музыкальную комнату. Поппи хихикает и подает мне руку.

— Клянусь, она действительно очень милая, — шепчет она, чтобы Елина не услышала.

Почему мне в это трудно поверить, но, думаю, со временем я это пойму. Лэнстон стонет, вставая и ожидая, пока Поппи уйдет, а потом смотрит на меня и бормочет:

— Прости за них. Я действительно не помню, как встречался с этим парнем. Но, думаю, будет очень круто с ним пообщаться.

Я киваю.

— Да, он здесь уже пятнадцать лет. Мне интересно услышать, что он знает о чистилище и почему он не прошел его. Это немного грустно.

Смотрю на запыленную музыкальную комнату и думаю, как долго она была его тюрьмой. Но в глубине моего сознания закрадывается еще более ужасающее мнение.

Как долго мы можем оставаться в промежуточном состоянии?