Баллада о призраках и надежде

Глава 23

Офелия

Небо серое и сердитое. Облака затягиваются дождем, когда Лэнстон отталкивает нас от причала. Двигатель яхты ворчит, и мы начинаем выходить из бухты. Темные волны налетают на лодку, обдавая брызгами мои щеки.

Они так быстро меня обнаружили.

Я сижу на носу огромной и роскошной лодки, подтянув колени к груди, и молчу, пока океанский ветер приветствует меня солеными поцелуями. Это был глупый поступок. Я знала, что те, что шепчут будут преследовать меня. Мое чутье подсказывало мне, что они пересекут море и мир, чтобы забрать мою душу.

Что, если я перестану бежать? Что, если бы я открыла свои объятия и позволила им владеть мной? Прекратят ли они наконец-то? Думаю, именно неизвестность преследует меня больше всего.

Мы не перекинулись ни одним словом, когда выбегали из гостиницы. Мы планировали остаться на вечер в каком-нибудь хорошем месте, но никогда ничего не идет так, как мы планируем. Закон Мерфи и все такое. Решили, что лучше найти яхту и переночевать на ее борту в океане — надеясь, что это будет безопаснее, чем отдых на суше. Я робко оглядываюсь через плечо на Лэнстона. Он стоит у штурвала, выводя нас из бухты на глубокую воду. Его светло-каштановые волосы развеяны ветром и взлохмачены, карие глаза бдительны, но устали нашим длинным днем. Он до сих пор доволен и выглядит прекрасно. Его осанка уверена, а мышцы напрягаются, когда он сжимает руль.

Лэнстон замечает, что я смотрю, и переводит на меня взгляд, коротко и осторожно улыбаясь. Не отвечаю ему взаимностью. Вместо этого снова поворачиваюсь лицом вперед. Своим приходом я подвергаю его опасности, и хотя он этого не скажет, я знаю, что он, наверное, думает, какой ошибкой это было.

Я сжимаю руку в кулак и бью ею по лбу. Дурочка. Эгоистка. Почему мир не дает мне отдохнуть? Я так чертовски устала…и только на этот раз я подумала, что, возможно, смогу получить единственное, что мне действительно дорого.

Лэнстон.

Сегодня будет тяжело уснуть.

Я сонно всматриваюсь в темные волны впереди и думаю о падении в самые далекие морские глубины, где тихо и темно, и вселенная может переварить меня, пока от меня не останется только память.

— Вот.

Мой взгляд отрывается от океана, сверкающего в полуденном свете, и переводится на Лэнстона. Он протягивает мне сложенный лист бумаги и выглядит нервным.

— Что это? — спрашиваю я, забирая у него бумагу, глядя ему в глаза, он слишком долго молчит.

Его щеки краснеют.

— Просто открой, — говорит он с таким уважением, какого я еще никогда не слышала из его губ.

Я приподнимаю бровь, но делаю, как он говорит. Лэнстон засовывает руки в карманы и прислоняется к борту яхты. Его взгляд устремлен на дальнюю линию, где океан встречается с небом, и я вижу, что он озадачен. Это первый наш разговор со вчерашнего вечера. Он пытался несколько раз, прежде чем мы уснули; я видела его беспокойство и нахмуренные брови, но слова ускользали от него так же, как и от меня. Так что мы ничего не говорили. И мне было приятно просто ощущать его присутствие рядом со мной. Главная каюта яхты роскошная, мы завалились на плюшевые простыни, как два больных щенка, и крепко проспали до полудня.

Я разворачиваю бумагу.

Страница почти полностью черная, только в центре изображен череп. Мазки краски длинные и грустные, они вызывают столько эмоций в моей груди. Глазки обвисли, почти в скорбном выражении. Красный, кремовый и серый смешанные и размазанные в идеальном сочетании цветов. Я могу смотреть на изображение вечно. Лэнстон не смотрит на меня ни разу, пока я изучаю его работу. Она грубая и мрачная, но в ней гораздо больше, чем просто изображение. Это более глубокий голос, желающий быть услышанным. Что ты хочешь мне сказать? Вопрос тяжело крутится на языке.

Но я еще не отдала ему письмо; несправедливо просить, пока он не получит что-нибудь от меня. Поэтому сдержанно прячу рисунок в карман брюк и переплетаю наши пальцы.

Лэнстон смотрит на меня сверху вниз, выражение его лица нельзя прочесть. Я знаю, что в сердце его горе. И в моем тоже.

— Можешь рассказать мне о них?

Лэнстон медленно моргает, на его лице появляется маленькая улыбка.

— О ком?

— О твоих друзьях друзья. Лиам и Уинн. Можешь мне рассказать о них?

Я опускаю подбородок, когда он садится рядом со мной. Лэнстон улыбается, немного грустно, и кивает. Солнечные лучи проникают сквозь тучи, согревая мою кожу и притягивая усталость к глазам. Я опускаю голову на колени Лэнстона, он кладет руку мне на плечо, накручивая мои волосы на палец. Рассказывает мне о том, как им было весело и как они сблизились за короткие месяцы, которые провели вместе. Лиам был там дольше, но у них троих было всего несколько недель, чтобы попасть в ту же гравитацию, что и другие. Но когда находишь родственные души, то падаешь быстро и безумно. Вот как это бывает.

Я хочу иметь такие отношения, как у него. Это то, что у меня всегда плохо получалось. То ли потому, что я говорю не то, что нужно, или потому, что я неловкая, не уверена. Но мне нравится слушать, как он рассказывает о них, об их приключениях, о том, что они делали.

Возможно, однажды я буду сиять так же, как его разбитая душа.

Неделя на море — это одиночество. Оно удаляет вас от мира.

Но мы наслаждаемся его тишиной; приветствуем штормы, делающие его шумным и буйным. Присутствие Лэнстона — это постоянное утешение. Поцелуи, которыми мы делимся, и смех, возвращающийся с течением дней, снова согревают мое сердце. Ночи мои любимые — когда моя голая кожа прижимается к его груди, а он с обожанием обнимает меня.

Лэнстон никогда не задерживает на мне взгляд слишком долго, когда знает, что я что-то задумала. Когда он вошел в кабину яхты и увидел, что я что-то записываю на смятом листе бумаги, только мгновение смотрел на меня, прежде чем отвернулся и оставил меня наедине с моими мыслями. Он улыбнулся, с нетерпением ожидая письмо, которое я ему пообещала.

Иногда мне хочется, чтобы он вмешался. Ему, наверное, интересно, как и мне, то, что он рисует.

Я мну написанное письмо и прячу его под тумбочку в спальне. Он отдал мне частичку себя так легко, так небрежно, но я не уверена, готова ли к тому, что он увидит, как я уродлива изнутри.

Посмотрит ли он на меня по-другому? Этого я боюсь больше всего.

Я возвращаюсь и смотрю на него, он раскинулся на солнечной террасе, без рубашки, впитывает в себя ультрафиолетовые лучи. Его голова запрокинута назад, обнажая нежную часть шеи. Мой взгляд задерживается на его ключицах, плавной линии, очерчивающей грудь и V-образном вырезе, который погружается под шорты. Он, вероятно, чувствует на себе мой взгляд, потому что поворачивает голову в мою сторону. Выражение лица невозмутимое, но заинтересованное.

Я вспоминаю, чем мы занимались в поезде, и тяжело сглатываю. Мои щеки вспыхивают, быстро отвожу взгляд. Есть не так много эмоций, с которыми я не могу справиться, но разжигающиеся между нами тепло и желания их растущая насущность — это те эмоции, с которыми я боюсь столкнуться лицом к лицу. Лэнстон отличается от всех других мужчин, которых я знала. Он не торопится, наслаждаясь своим дразнением.

Мы кружим друг вокруг друга. Опасно. Каждый ожидает, что другой набросится и вцепится в горло. Когда я чувствую вкус его крови, а он моей, я не знаю, что будет дальше. Наши лихорадочные поцелуи и близость на полу поезда чуть не довели нас до ручки.

Я качаю головой и пытаюсь думать о чем-то другом. С ним весело притворяться. Притворяться, что мы живы. И пока я притворяюсь, решила побороть свой страх перед океаном. Знаю, немного поздно. Но если не сейчас, то когда? Ведь действительно бояться больше нечего. Призраки имеют иммунитет к боли и смерти, так почему же я до сих пор колеблюсь?

Я не переживаю, наблюдает ли за мной Лэнстон, позволяю мягкой ткани платья сползти по плечам и упасть к ногам. Приподнимаю одну ногу, потом другую, медленно приближаясь к краю. Нервно переминаюсь с ноги на ногу на носу лодки, а потом ныряю с головой. Мои страхи развеиваются по ветру, моя голая кожа становится уязвимой для мира.

Блестящая поверхность воды разбивается вдребезги, когда поглощает меня целиком. Мое тело поглощает холодная соленая вода. Я почти обольщаюсь попытаться вдохнуть ее, чтобы проверить, смогу ли дышать под водой, но передумываю, — лучше не делать этого. Даже в виде призрака это звучит не так приятно.

Когда открываю глаза, мой рот сжимается от ужаса. Безграничность моря пугает, оно простирается насколько я могу видеть — темно-синие оттенки темнеют с увеличением глубины. От мысли обо всем, что забирает море, по спине бегут муравьи.

Я выныряю на поверхность и вдыхаю свежий весенний воздух. Лэнстон склоняется через перила, его предплечья лежат на металле, руки вяло свисают.

Он пристально смотрит на меня. Лихорадочно.

Его взгляд обжигает мою кожу, оставляя линии, которые никогда не исчезнут, пока он не разгладит их своими руками. Я замечаю свою обнаженную грудь и борюсь с желанием прикрыться руками. Я хочу, чтобы он видел меня. При дневном свете, а не только во тьме ночи.

Отвожу глаза и делаю глубокий вдох, снова погружаясь под поверхность. Мои фиолетовые волосы оживают вместе с водой и закручиваются вокруг меня.

Лэнстон.

Он поглощает каждую мысль, каждое мое дыхание. Даже когда мы разговариваем или едим, или по ночам, когда он засыпает раньше меня, я думаю о нем. Пока его ресницы скрывают обольстительные глаза, и он думает, возможно, о книгах или рисунках, от которых чернеют кончики его пальцев, я думаю о нем.

Я чувствую себя дурой из-за этого.

Ты плохой человек, недостойный такого человека, как он.

Стискиваю зубы от слов, которые слышу всю свою жизнь. Они неоспоримы. Не хочу, чтобы кто-то такой прекрасный и чистый, как Лэнстон, попал в мое тяготение тьмы. И все же, как бы я ни хотела уберечь его от себя, не могу его отпустить. Я буду оставаться столько, сколько он позволит.

Открываю глаза под водой и вдруг замечаю, что его карие глаза впиваются в меня, как якоря, окутывают мою душу и желают остаться здесь, со мной, в самом сердце океана.

Под миром, под вселенной и звездами, здесь есть только мы.

Нет слов, которые можно было бы сказать, и нет места, где можно было бы спрятаться.

Только мы.

Он поднимает руку к моему лицу и проводит большим пальцем по моей челюсти. Другой рукой обхватывает меня за талию и притягивает поближе, пока наши голые тела не прижимаются друг к другу. Твердая поверхность его живота заставляет меня сглотнуть, а доказательство его желания — его член между моими бедрами.

Я поднимаю подбородок, чтобы посмотреть на него, и нахожу глаза прекрасной, тоскливой души. Интересно, видит ли он такую же боль в моих. Его хватка на моей пояснице крепнет, но Лэнстон не двигается, просто смотрит на меня. Ждет. Наблюдает. Изголодавшись за мной.

По рукам пробегают мурашки. Тысяча причин, почему я не должна целовать его снова, проносятся в моей голове, но одна отдельная мысль звучит намного, гораздо громче.

Обними меня, поцелуй меня.

Люби меня.

Наши челюсти сжимаются одновременно, и когда я протягиваю обе руки, чтобы обхватить его лицо, он прижимается ко мне в роковых объятиях. Целует меня жестко, а не мягко и ласкающе, как это было раньше, но неожиданность лишь усиливает наслаждение, разливающееся по моей плоти. Наши сердца отчаянно стремятся друг к другу, болят и сражаются под беспокойную мелодию плотского желания.

Мы отрываемся друг от друга, моргая в оцепенении, прежде чем осознаем, что все еще под водой. Я первой выныряю на поверхность, осторожно отталкиваясь от его груди, а он вслед за мной.

Как только наши головы оказываются на поверхности, снова соединяемся. Наши губы сталкиваются, на этот раз жестче. Я чувствую запах его угольных карандашей, кофе и страниц, когда провожу пальцами по мокрым волосам.

— Офелия, — шепчет он мое имя, затаив дыхание. Это звучит так вяло и хрипло, что у меня внутри все сжимается. Все мысли теперь далеки. Он украл их, как только коснулся меня.

— Да? — Я дышу ему в губы.

Лэнстон прижимается своим лбом к моему. Наши конечности сплетаются, когда мы качаемся в воде, ритмично двигаясь вместе с волнами. Он двигает челюстью, играя мышцами, обрамляющими кость.

— Я больше не могу скрывать тьму в своем взгляде. То, что я хочу сделать с тобой, невозможно описать словами.

Мои щеки горят, но я шепчу:

— Что ты хочешь сделать?

Он задумчиво хмурит брови, уголки его рта поднимаются в озорной улыбке.

— Хочешь, чтобы я тебе рассказал, или лучше показать? — Его руки скользят по моим ребрам, отчего по коже пробегают муравьи.

— Покажи мне, — мягко говорю я ему в губы.

Наши лбы остаются прижатыми друг к другу, а взгляд не отрывается. У Лэнстона больно все. Его ум, его тело, его сердце. Он поднимает мою руку с океана и прижимает к тыльной стороне поцелуй, соленый и холодный, прежде чем шепчет:

— Давай вернемся на лодку.