Баллада о призраках и надежде

Глава 15

Офелия

Мы возвращаемся к «Харлоу» с пустыми руками, но наше настроение приподнятое. Надеюсь, Елине и Поппи повезло больше в поисках на поле лунных цветов, но мои ожидания не слишком высоки. Бедный Чарли. Он так много времени здесь провел. Лэнстон паркует мотоцикл на подъездной дорожке; в имении не горит свет, делающий туман, просачивающийся между соснами вдали, еще более жутким.

— Я знала, что шансов мало, но все равно разочарована, что мы ничего не нашли, — говорю я, когда мы идем к входной двери.

Лэнстон протягивает мне руку, и на моем мрачном лице появляется маленькая улыбка.

— Знаешь, я думаю, есть еще одно место, которое мы можем проверить. Впрочем, никаких ожиданий.

— В самом деле? Где?

— Пойдем, я покажу тебе.

Лэнстон ведет нас вдоль «Харлоу» обратно в оранжерею. Мы проходим мимо столов с растениями и направляемся в конец. Вчера я не увидела дверь сзади, заросшую папоротником. Но вот они. Ручка латунная выглядит ржавой, будто ею не пользовались долгое время. Лэнстон вращает ею, и ему приходится несколько раз толкнуть ручку, прежде чем она открывается.

— Очаровательно, — ворчу я, морща нос от запаха плесени, витающего в комнате.

— Ты даже не представляешь.

Голос Лэнстона низкий от отвращения, когда он ведет нас в комнату. Включает единственную лампочку, качающуюся на шнуре вверху. Комната хмурая и пыльная, в центре пола — канализационный сток, покрытый ржавчиной.

— Боже мой, это противно.

Я прикрываю рот и настороженно оглядываюсь на полки, заставленные вещами, которых никто не касался годами, — коробки и ящики, наполненные бумагами и случайным инвентарем по уходу за газоном. Когда мой взгляд скользит по полкам, останавливаясь на вешалке с висящими на крючках куртками, кажется, что под ними может что-то быть.

Я сжимаю руку Лэнстона, он смотрит на меня, а потом следит за моим взглядом.

— Не может быть, — говорит он раздраженно.

Подходит к вешалки и поднимает первую куртку, осторожно, чтобы не пачкаться пылью или грязью. Черное пальто падает на пол, следующее — коричневое, затем женский маленький кардиган. Под ним потертая сумка. Мы оба застываем. Лэнстон оглядывается на меня с тревожным выражением лица.

— Прошло столько времени, и сумка все это время была здесь? — мрачно спрашиваю я.

Лэнстон строго кивает, поднимая ее.

— Лучшие тайники на виду. Кросби часто приходил сюда, чтобы наказывать Лиама.

Мышцы моего желудка спазмируют от этой картины. Я их не знаю и не знаю, за что их наказывали, но красные пятна на цементном полу позволяют легко вообразить отвратительные вещи. Мы спешим обратно в «Харлоу», стремясь поскорее покинуть складское помещение. Коридор, ведущий в музыкальную комнату, пуст. Все остальные призраки, должно быть, уже спят в это время. Хотя мы вернулись гораздо позже, чем обещали, Елина и Поппи ждут внутри, лежа на полу, а Чарли сидит напротив них и играет в шахматы. Камин в углу мерцает над ними теплым рассеянным светом. Их спокойный и милый вид, полупьяные улыбки и бокалы вина делают их достойными для живописи. Такую сцену можно увидеть в музее, где только несколько человек останавливаются, чтобы посмотреть на нее.

Они втроем приподнимают головы, и я вижу, как на их лицах появляется неверие. Чарли приподнимается на локтях.

Лэнстон пересекает комнату и опускается на колено, передавая сумку законному владельцу. Чарли поначалу колеблется, почти отрицая, что мы ее нашли. А может быть, это страх перед тем, что ждет его, если эта фотография позволит ему уйти.

Сажусь рядом с Лэнстоном и Поппи, от волнения и неуверенности у меня перехватывает дыхание, и я покачиваюсь, пока Чарли медленно открывает свою сумку. Его карие глаза смягчаются, когда он, кажется, узнает содержимое внутри.

— Это оно, — шепчет он. Наступающая после этого тишина напряжена; никто из нас не решается дышать, пока он достает очки, старую книгу, а затем выцветшую фотографию. Подносит ее к камину, по его щекам текут слезы. — Моя любимая. — Его голос слаб, он прижимает фотографию к груди, словно не может выдержать разлуки с ней больше ни минуты.

Я восхищаюсь его преданностью и любовью к ней. Его любовь неутомима, даже после стольких лет. Мой взгляд переходит на Лэнстона. Его шея открыта для меня, и с того места, где я сижу, вижу только тыльную сторону его подбородка. Каждая выемка его тела прекрасна. Я представляю, как бы он любил меня так же сильно, как Чарли любит свою утраченную любимую. Желая и всегда стремясь к моему присутствию, он бы рисовал круги на моей коже кончиками пальцев? Покрывал бы поцелуями нежную плоть моей шеи?

Лэнстон, видимо, чувствует на себе мой взгляд, потому что возвращается и встречается с моим взглядом. Он смотрит прямо мне в душу, тысячи угольков мерцают в его карих глазах. Я могла бы поцеловать его и больше ничего не знать, потому что сейчас не уверена, что что-то другое имеет значение.

Только он.

Елина охает.

— Чарли, что происходит?

Звук ее панического голоса привлекает наше внимание к Чарли. Мои глаза расширяются. Он исчезает, но, кажется, полностью смирился с этим и успокаивающе улыбается.

— Я наконец готов, — говорит он. Я никогда не слышала такого спокойного голоса. Он смотрит на каждого из нас и закрывает глаза. — Спасибо, что помогли мне уйти. Может быть, мы еще встретимся.

Поппи начинает плакать и берет Чарли за руки.

— О, Чарли, мы найдем тебя! Я найду тебя, и мы сможем играть в шахматы и рассказывать истории как всегда.

Она вытирает глаза рукавом. Елина обнимает подругу и вытирает собственные слезы. Чарли наклоняется вперед и грустно улыбается обоим.

— Может, однажды. Прощайте.

Его привидение исчезает, пока от него ничего не остается, и мы вчетвером смотрим на пустое место, где он был минуту назад. Это было красиво и спокойно, так почему же у меня в горле растет комок? Страх проскальзывает между ребрами и змеей запутывается в моих венах. Откуда мы знаем, что все мы пройдем через это? Что, если мы плохие? Куда попадают плохие люди? Я сглатываю и стараюсь не дать нервам одержать верх.

Единственный звук — тихий плач Поппи.

— Я впервые вижу, как кто-то переходит на другую сторону. — Я нарушаю тишину. Они втроем смотрят на меня, но никто не говорит ни слова.

Наверное, мы все думаем об одном и том же. Что будет дальше?

Дрейфовать.

Так я называю странную диссоциацию, которую мы, кажется, чувствуем здесь, погруженные в наши мысли, как в глубины глубокого озера. Иногда кажется, что на наши ноги давит какая-то гиря, из-за чего нам труднее различать поверхность. Мы словно тоним — медленно и не осознавая этого.

Ужасно чувствовать, что ты теряешь себя шаг за шагом.

Лэнстон стоит у окна уже несколько часов; солнце вот-вот взойдет. Я с любопытством наблюдаю за ним. Его бейсболка лежит на краю кровати. Без нее он красивее прекрасной статуи, всматривающейся в неизвестное. Кожа у него гладкая и жесткая, а черты лица резкие и неуклюжие.

Он был мрачен, когда мы вернулись в его комнату. Смерть Чарли была тяжела для Поппи и Елины. Интересно, как это воспримет Джерико. Возможно, он реализует новые идеи, чтобы помочь призракам уйти. У него здесь настоящая работа. Неоплачиваемая, я бы сказала. Но видно, что он вкладывает в нее всю душу. После того, как он ностальгически ходит по залам, я предполагаю, что это те же привычки и распорядок дня, который он имел, когда был жив.

Мы устаем от мира, где нас никто не может найти. Мы хотим уйти.

Я вижу это по сжатым плечам Лэнстона. Он хочет раствориться в том, что будет дальше. Холодная и изнурительная мысль охватывает меня. Мы никогда не сможем быть вместе. Я хочу остаться. Единственное, что знаю без тени сомнения, это то, что я не могу уйти. Те, что шепчут сказали мне, куда идут такие, как я. Я не уйду.

Тоска сгущается внутри меня и опустошает мое сердце. Зачем я пришла сюда…почему он так опьяняет меня, что я не могу отойти? Нет. Я должна возвратиться домой.

Так будет лучше. Как бы мне ни хотелось быть рядом с ним.

Я ложусь на кровать и склоняю голову набок. Его тумбочка пуста, но взгляд на нее напоминает мне, что он положил туда свой блокнот для рисования. Быстро смотрю в его сторону, чтобы убедиться, что он не собирается выходить из своего дрейфующего состояния в ближайшее время. Его ящик открывается без звука, и я тихонько достаю пачку бумаг.

Переплет старинный, кажется, будто ты оказался в другом месте во времени, где что-то пишешь при свете свечи.

Я с нетерпением разворачиваю блокнот и удивленно приподнимаю брови на черные, меловые мазки на страницах. Это рисунки существ, заброшенных и болезненных. Первая похожа на лося с длинными, перепутанными рогами, завивающимися высоко над головой существа. Тело гибкое, как будто кожа просто обтягивает кости, словно тонкая простыня, без мышц или плоти, которые могли бы заполнить промежутки между ними. Бесплотное существо с пустыми, бессонными глазами. Какой бы ужасной она ни была, я нахожу в ней много красоты — печальную историю, оставшуюся нерассказанной.

Я тебя слышу. Осторожно провожу кончиками пальцев по поверхности страницы, стараясь не размазать черный уголь.

Тень двигается по страницам, и я поднимаю взгляд, чтобы встретиться с уставшими глазами Лэнстона. У них нет ни проблеска гнева, только понимания моего любопытства и, возможно, определенной уязвимости.

— Что ты видишь? — спрашивает он, его голос звучит надломленно и устало.

Наши глаза не разрывают связи, когда я говорю:

— Я вижу уставшего мужчину. Он с трудом держится на ногах и носит искусственную кожу, чтобы скрыть то, что под ней. Фасад. — Он не реагирует, но его взгляд слабеет, и он моргает, сжимая челюсти. — Но ему больше не нужно прятаться. Его ноги уже видны, ему нужно только шагнуть в мир, которого он больше всего боится, — тихо говорю я, и что-то меняется внутри меня, когда я вижу, как надежда возвращается в его глазах.

Возможно, если бы я встретила его раньше, Шепчущие не нашли бы меня. Возможно, я попросила бы составить с ним список желаний.

— Офелия, — говорит Лэнстон глубоким, ровным голосом. Он протягивает мне руку, и я смотрю на его красивые пальцы, мозолистые, как и положено художнику. — Поехали со мной изучить мир.

Все останавливается, и сердце мое разрывается. Я не могу с ним поехать. Я боюсь того, что меня ждет. Я поднимаю глаза на него и нахожу в них миллион желаний — моя рука двигается сама собой, проводя по его щеке.

— Почему я? — спрашиваю, затаив дыхание.

Лэнстон смеется.

— Что ты подразумеваешь под «почему»? Ты мне нравишься… и нам весело вместе. Я не помню, когда последний раз так смеялся, как с тобой, — признается он.

Я качаю головой.

— Не знаю… Я не очень люблю путешествовать. — Уголок его губы поднимается вверх, и он тянет меня за руку, заставляя встать.

— Ну а если мы напишем список желаний? Может, увидев его на бумаге, ты изменишь свое решение?

Его голос полон надежды, а страх подвести его все глубже погружается в меня. Словно стальные прутья, пронизывающие органы насквозь. Он отпускает мою руку и тянется к своему блокноту, листает следующую чистую страницу, прежде чем садится на кровать. Хлопает по центру матраса, чтобы я присоединилась к нему. Я слабо улыбаюсь и уступаю. Мы сидим в темноте, а на страницу падает лунный свет и приглушенные лампы. Прихлебываем кофе, составляя список того, что мы хотели бы сделать в жизни:

Список желаний Лэнстона и Офелии:

Посетить Париж

Поплавать на яхте

Станцевать бальный танец

Выпить вечером на пляже / разбить лагерь

Поехать на поезде куда-нибудь в новое место

Посетить библиотеку Тринити-колледжа в Ирландии.

Спасти бездомное растение

Когда я вижу, как наши планы смешиваются, мое сердце замирает. Это похоже на планы влюбленных на медовый месяц или мечты, наскоро начертанные на салфетке в закусочной. Я думаю о том, как много этот список должен означать для него. Чтобы обрести душевный покой. Я улыбаюсь, читая последний пункт. Лэнстон пожимает плечами и легко говорит:

— Ты меня вдохновила.

Слабо улыбаюсь, и поднимаю мизинец.

— Обещаешь, что спасешь одно?

Его улыбка медленная и задумчивая, потом его мизинец встречается с моим, и между нами расцветает тепло.

— Я уже планирую украсть лейку.

Глаза Лэнстона покраснели, усталость тянется к нему, словно надвигающийся шторм. Я улыбаюсь сквозь боль, топящую меня. Не могу ему сказать, что ухожу.

Его глаза скользят по моим губам, задерживаясь на них, и, наконец, он шепчет:

— Ты останешься со мной?

Останусь ли я?

Он откидывается на подушки, и тогда я все понимаю. Я улыбаюсь и киваю, откидывая простыни, усаживаюсь рядом с ним и выключаю прикроватную лампу. Мы лежим лицом друг к другу, почти касаясь лбами.

— Я имел в виду то, что сказал, — произносит он низким, тихим тоном.

— Что именно?

— Что ты мне нравишься.

Его глаза полузакрыты, он сонно улыбается, и этого достаточно, чтобы остановить мое сердце. Я не должна была приходить сюда с ним.

— Ты же знаешь, что ты мне тоже нравишься, Лэнстон, — тихо говорю я, мой голос звучит виновато.

Он лишь несколько раз хихикает и притягивает меня поближе, обнимая руками и целуя в макушку.

— Обещаешь?

Я сглатываю.

— Да.

Воцаряется тишина. Его дыхание становится тяжелым.

Я медленно откидываюсь назад и смотрю вверх, вижу, как его ресницы трепещут во сне. Понемногу ускользаю из-под его рук и передвигаюсь, пока не сажусь на край кровати. Оглядываюсь на него, остро осознавая, что делаю то же, что он сделал несколько ночей назад, за что я на него разозлилась. Его красота требует внимания. Печаль, запечатлевавшаяся в его заспанных чертах, призывает к наблюдению и изучению.

— Надеюсь, ты найдешь в этом мире все, что заслуживаешь, — шепчу я, мои губы так близко к его губам, что я боюсь, что он может проснуться. Мой тихий голос доносится до его погруженного в сон сознания, и я говорю ему: — Прости. — Его лицо невозмутимое, он ничего не слышал, но мне все равно стало легче того, что я это сказала. — Ты такое милое создание, Лэнстон. Хотя ты видишь себя волком в потрепанной, тонкой шкуре, я вижу под ней теплую, белую шерсть. Ты боишься, что другие увидят твою красоту. Приглуши этот страх, любимый. Позволь себе быть свободным.

Я целую его в лоб и позволяю своим пальцам скользить по его мягким, светло-каштановым волосам.

— Офелия, — тихо, мечтательно шепчет Лэнстон.

Моя улыбка исчезает, и я последний раз касаюсь его щеки, прежде чем встаю и покидаю его комнату. Выхожу из двери «Святилище Харлоу» и спускаюсь вниз по длинной подъездной дороге, ведущей от него. Мои ноги несут меня мимо городов и мостов, пока я снова не оказываюсь внутри моего темного оперного театра.

Я никогда не могу уйти. Я призрак, созданный для того, чтобы оставаться, чтобы преследовать заброшенные, одинокие места вселенной. Не будет ни одного темного уголка, где бы меня ни было. Потому что здесь я остаюсь.

— Надеюсь, он выполнит свой нелепый список желаний и найдет покой, — шепчу я сциндапсусу.

Мой iPod первого поколения едва работает, но я включаю свою любимую песню о ненависти к себе — «Ava» группы Famy. Потом я ступаю на потрепанную сцену и танцую в одиночестве. Я всегда была одинока и презираю себя за это. Но так будет лучше.