Баллада о призраках и надежде

Глава 38

Лэнстон

«Святилище Харлоу», которое уже исчезло вместе со всеми призраками, которые оно когда-то содержало, получает новую жизнь в виде «Приюта Невер». Камни аккуратно уложены, а свежие сады полны жизни.

Я впервые увидел его по-настоящему. Впервые прошелся по коридорам и увидел, как новые пациенты создают проблемы, как это было когда-то со мной. Персонал заботлив, а территория так же хороша, как и когда-то в «Харлоу».

Осталось только одно, что я хочу сделать.

Офелия бродит по залам рядом со мной, мы держимся за руки, в ее глазах — трепет. Мы останавливаемся у оранжереи, где семь лет назад произошло столько ужасов. Как далеко это кажется сейчас. Она собирает горсть мака и роз, лищиц и хризантем. Я наклоняю голову и протягиваю ей руку. Она берет ее и улыбается мне.

— Для кого это? — спрашиваю я.

— Для всех нас.

Мы идем к мемориалу с цветами в руках и пожеланиями. Человек сидит один, солнце светит ему в спину, а лесной ветерок шепчет вокруг него.

Он смотрит на каменный столб с отчеканенными именами, среди которых есть и моё. Офелия кладет цветы возле мужчины. Он не замечает, потому что, конечно, мы призраки. Она переводит взгляд с его лица на мое, и к ней приходит осознание.

— Лэнстон, ты знаешь этого человека?

Я крепко сжимаю губы и обхожу его так, чтобы видеть его лицо.

Его седые волосы смешанные со светло-каштановыми прядями. У него неряшливая борода и усталые, мешковатые глаза, потемневшие от бессонных ночей. На нем черное пальто, темные джинсы и черные ботинки. Сигарета между губами, дым вьется в воздухе.

Отец.

Я смотрю мгновение, не понимая, почему он здесь, внутри меня бушуют эмоции — неизвестные и болезненные.

— Он мой отец.

Брови Офелии приподнимаются, она несколько раз переводит взгляд с меня на него, прежде чем кривится.

— Нужна минутка? — Я думаю об этом. Было бы легче, если бы она осталась, но то, что я хочу сказать ему…это личное. Не хочу, чтобы она слышала то, что мне нужно выплеснуть из своей груди. Она кладет мне руку на плечо и целует в щеку. — Я буду стоять впереди и любоваться закатом.

Я киваю и смотрю, как она поворачивается по тропинке, исчезая за деревьями.

Некоторое время я просто наблюдаю за усталой душой, стоящей передо мной. Он не похож на того человека, которого я помню. Прошло ведь уже несколько лет с тех пор, как я его видел. Говорят, время лечит раны. Всевозможные. Но я не думаю, что это верно. Я думаю, что время только прячет вещи в такую глубину, что их уже не так легко разглядеть.

Хотя, конечно, я уже не такой злой, как прежде.

— Привет, папа, — тихо говорю я, зная, что он меня не слышит. Это каким-то образом придает мне силы, зная, что он не может ответить и сказать мне болезненные вещи. — Давно не виделись, не правда ли?

Я делаю глубокий вдох и вздыхаю, глядя на мемориальный камень, как он.

По прошествии нескольких секунд молчания поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Даже после всего этого времени мне тяжело смотреть ему в глаза. Думаю, его лицо будет меня преследовать всегда. Мой разум не может стереть из памяти его ненавистный взгляд и злобные нахмуренные брови. Наконец-то я заставляю себя встретиться с его уставшими глазами.

И уродливая, старая боль в моем сердце отступает.

Его ореховые глаза наполнены слезами, а руки крепко сжаты. Его пиджак выглажен, будто швачка отшила его специально для встречи со мной. Ботинки начищены. Часы закреплены на запястье.

Комок в горле разрастается, и неведомое чувство поглощает меня. Это не печаль и не облегчение, но и не злость или обида.

Мои слезы падают раньше, чем у него — он наконец пришел повидаться со мной.

Он молчит, и мне интересно, как долго он будет молчать. Мой отец никогда не был многословен. Зачем ему начинать сейчас? Я решаю, что скажу ему то, что держал в себе всю свою жизнь.

— Знаешь, ты был ужасным человеком. Не тем, у которой плохие дни или переживает трудные времена. Ты действительно был одним из самых плохих. Я не заслуживал того, что ты делал. То, что ты сказал. — Я делаю паузу, отводя взгляд от его пустого выражения лица и возвращаясь к полю цветов. — Даже если ты ненавидел меня…я хочу, чтобы ты знал, что я люблю тебя. Вопреки всем жестоким побоям и эмоциональным издевательствам, я все равно искал твоего одобрения, твоей любви. Жаль только, что ты этого не видел.

Он вытирает глаза и встает. Уже идет?

Я сдерживаю эмоции и бездушно говорю:

— Ты даже не смог прийти, чтобы похоронить меня, черт возьми? Зачем ты сейчас? Зачем! — Я кричу и падаю на колени, ударяя кулаками по земле. — И ты ничего не хочешь мне сказать?

Мой отец останавливается, словно услышав голос в шуме ветра, и поворачивает голову назад, глядя на камень. Я замираю, ловлю себя на том, что жду, затаив дыхание, желая. Желая, чтобы он сказал…

— Я знаю, что они тебе сейчас не нужны, — он достает из-под пальто блокнот для рисования и свежий набор акриловых красок, кладет их рядом с камнем. — Но теперь я вижу…как я ошибался. Каким жестоким я был. — Глаза моего отца сужаются от боли, а губы дрожат.

Мои глаза расширяются, когда пальцы погружаются в землю. Он больше ничего не говорит. Через несколько минут возвращается на тропу и уходит. Я смотрю на блокнот и краски, слезы капают из моего подбородка.

Почему мне пришлось умереть, чтобы он наконец принял меня таким, каким я являюсь?

Шаги на гравийной дорожке становятся более близкими, а теплая рука нежно ложится мне на спину.

— Он искупил свою вину? — спрашивает Офелия нерешительно. Я смотрю на нее и вытираю слезы из глаз.

— По-своему.