Ее мятежник

ГЛАВА 7

ДЖАСТИН

Смена Софии заканчивалась в семь. К тому времени темнота стояла уже больше двух часов. Лео забыл упомянуть о коротких днях и долгих ночах на Аляске. Из-за этого, да ещё из-за сплошной облачности, вечер был кромешно тёмным — хоть глаз выколи.

Я завёл двигатель, когда София, помахав на прощание коллегам, вышла из закусочной. Включив печку, я подождал, пока из-за угла не вынырнул поток света фар.

Стянув шапку, я пригнулся ниже в кресле и начал сдавать назад, пока её фары огибали здание. Из-за угла показался потрёпанный красный Ford F-150. На крыше кабины и капоте лежало не меньше пяти сантиметров снега.

Я удивлённо приподнял бровь. Как будто мне нужна была ещё одна причина, чтобы испытывать влечение к этой женщине.

Я выждал, пока задние фонари Софии не превратятся в едва различимые в метели точки, и только тогда тронулся следом. Бросив взгляд в зеркало, чтобы убедиться, что на дороге больше никого нет, я выключил фары и прибавил газ, сокращая дистанцию. Не только потому, что не хотел её потерять, но и потому, что её красные огоньки были теперь моим единственным источником света.

К счастью, София вела машину как девяностолетняя старушка, так что следовать за ней было легко.

Наконец она включила поворотник — несмотря на то, что с момента выезда из городка мы не встретили ни одной живой души — и свернула на грунтовку, где две машины едва бы разъехались. Я сбросил скорость и проехал мимо, давая ей фору. Выждав минуту, я свернул на ту же дорогу.

Прошло пять минут, потом десять. Чем дальше, тем уже становилась колея. Кругом — ничего. Ни домов, ни ответвлений, ни других машин. Я не сводил глаз с красного грузовика, чьи фары выхватывали из зимней тьмы призрачный туннель, который тут же смывало снежной пеленой.

Вскоре дорога сузилась настолько, что превратилась в настоящий тоннель под сомкнувшимися кронами. Ветви грозили в любой момент рухнуть под тяжестью снега. Она сбросила скорость до минимума, едва ползя. Я мог бы бежать быстрее.

Наконец она снова включила поворотник (дотошная, чёрт возьми) и свернула на что-то вроде подъездной аллеи. Я вздохнул с облегчением. Не знаю, что бы я сделал, если бы она застряла или ей понадобилась помощь. Нам ещё рано было встречаться.

Пока рано.

Сегодняшний вечер был разведкой. Цель — наблюдать за ней и собирать информацию, чтобы спланировать, как лучше провести допрос.

Я остановился посреди дороги и смотрел, как отблески её фар мелькают на стволах, пока грузовик медленно поднимается в гору. Через минуту огни погасли.

Загнав свой внедорожник как можно глубже в сугроб у обочины, я заглушил двигатель и сунул ключи в карман. Когда я вышел, ледяной воздух обжёг открытые участки кожи. Надел камуфлированную парку, аккуратно притворил дверь.

Снег, падающий на ветви, создавал громкий, равномерный шум, заглушавший почти все остальные звуки.

Натянув капюшон, я повернулся лицом к ветру и скользнул в темноту между деревьями. Ботинки проваливались в рыхлый снег, дыхание вырывалось густыми клубами пара. Давно мне не доводилось работать в таких условиях.

Вдалеке загорелся свет. Потом ещё один, и ещё.

Пройдя несколько десятков метров, я разглядел очертания её дома — небольшой бревенчатой хижины с тёмно-красной металлической крышей и трубой сбоку.

Лес подступал почти вплотную к задней стене, метров на пять — серьёзный промах с точки зрения безопасности, о котором я, вероятно, никогда ей не скажу. Вдоль фасада тянулось узкое крыльцо, но на нём не было ни стульев, ни коврика, никакого намёка на уют. Ни гаража. Ни охранного освещения.

Первым делом я убедился, что других машин нет, затем прижался к стволу высохшей ели и наблюдал, как моя цель движется по дому, зажигая лампы на своём пути. Она была одна: ни мужчины, ни женщины, ни собаки, ни кошки. Только она, посреди этой чёртовой глуши.

Насколько я мог судить, дом представлял собой одну большую комнату. Под высокой двускатной крышей располагался открытый чердак-спальня, куда вела деревянная лестница. Внизу — гостиная. Кухня была отделена от неё барной стойкой с тремя табуретами. Рядом — дверь, предположительно в ванную.

София достала из массивного металлического ящика три полена и аккуратно сложила их в камине. Потом, используя растопку и специальные брикеты, разожгла огонь.

Деловая женщина.

Когда пламя разгорелось, София присела на корточки и какое-то время неподвижно смотрела на танцующие языки. Удовлетворённая, она поднялась, стянула резинку с хвоста. Длинные волосы цвета мёда рассыпались по плечам. Проведя пальцами по прядям, она бросила резинку на диван и начала раздеваться.

Сначала туфли, потом фартук, затем чёрное платье.

Мои губы непроизвольно приоткрылись, когда она сняла бюстгальтер. А когда стянула трусики, в груди что-то ёкнуло. По телу пробежала горячая волна.

На мгновение мне даже пришла в голову мысль облегчить напряжение прямо здесь, несмотря на мороз, на тот факт, что я на задании, и на то, что я не прикасался к себе так давно, что уже и не вспомнить. Хотя, учитывая мои последние «интимные контакты», по сути, так оно и было.

В последние годы, занимаясь сексом, я закрывал глаза и представлял другую женщину — вымышленную, единственную, которая могла бы принять мою работу, знать о телах, что я закапывал, быть свидетельницей моих кошмаров. Я не мог себе представить, чтобы рассказать живому человеку о той тьме, что копилась внутри и временами прорывалась слепой, неконтролируемой яростью.

Вместо того чтобы дать волю рукам, я смотрел, как София собирает разбросанную одежду и идёт через комнату, отчаянно пытаясь разглядеть детали её размытого силуэта. И надо же было забыть чёртов бинокль! Насколько я мог судить, её тело было невероятно притягательным — мягкие, женственные изгибы, за которые так и хотелось ухватиться, когда она садится сверху, и к которым хотелось прижаться после того, как мы затрахаем друг друга.

Чёрт, эта женщина.

Она скрылась из виду, и я, словно на магните, двинулся за ней, перебегая от дерева к дереву. Снова увидел её, когда она вошла в ванную.

Минут через десять София вышла, закутавшись в одно полотенце. Пожалуй, добавлю «своевременный душ» в список того, что меня заводит. Длинные мокрые волосы струились по спине, слегка завиваясь на концах. Она исчезла в маленькой комнатке рядом с кухней (предположительно, прачечная) и вернулась в мешковатых фланелевых пижамных штанах и ещё более просторном свитере. Честно говоря, я не был уверен, что выглядело сексуальнее.

Она открыла холодильник, достала бутылку пива, открутила крышку и сделала большой глоток. У меня потекли слюнки. Затем она опустилась на диван с видом человека, отработавшего десять часов подряд. Сделав ещё один глоток, София взяла с журнального столика книгу и устроилась поудобнее перед камином. Тут я заметил, что в доме нет телевизора.

София читала ровно тридцать семь минут. Потом её голова склонилась набок, книга выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на пол.

Я выждал несколько минут, убедившись, что она спит, затем выбрался из-за укрытия и начал обходить дом, изучая территорию.

Сзади стоял старый сарай, ничего примечательного. Вокруг — лишь деревья и кустарник, теперь укутанные толстым снежным покровом.

Я подкрался к окну.

Интерьер был выдержан в спартанском минимализме: один диван, прикроватный столик с лампой, журнальный столик, кресло-качалка. Самым дорогим предметом казался массивный ковёр в стиле навахо, расстеленный на деревянном полу. Там, где у других висели семейные фото или картины, здесь стояли книжные полки. Забитые книгами. Сотни и сотни книг — на полках, на полу, на всех горизонтальных поверхностях.

Я оценивающе приподнял бровь, окидывая взглядом царивший вокруг творческий беспорядок. София, может, и была красавицей, но жила как настоящая свинья. Всё было разбросано: одежда, обувь, полотенца валялись повсюду, на полу стояли пустые стаканы и тарелки, стопки газет и блокнотов лежали вперемешку.

Что ж, никто не идеален.

Я смотрел, как она спит, и этот образ врезался мне в память. Пряди золотистых волос обрамляли нежное лицо, слегка приоткрытые губы, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Время от времени её веки подрагивали, а пальцы непроизвольно вздрагивали.

Что-то глубоко внутри шевельнулось.

София Бэнкс жила одна. В своём маленьком, отрезанном от всего мира мирке. По опыту я знал, что есть лишь один тип женщин, которые добровольно селятся в такой глуши в полном одиночестве.

Те, кому есть что скрывать.