Это безумие, детка

ГЛАВА 16. О значит откровенность

Что такое свобода?

Это солнце, бьющее в окно квартиры ранним утром. Это блинчики, политые черничным сиропом, который Рэйчел лично варила, а потом торжественно вручила ей трехлитровую банку вкуснятины. Это болтовня с Иреной в уютной кафешке в обеденный перерыв. Это новое темно-синее платье в мелкий белый горошек. Это пристальный взгляд Николаса Леконта, который больше не рождает внутри никакого отклика. Это подлежащий удалению вордовский файл на ее ноутбуке, в котором она откровенно, слишком откровенно рассказывает обо всем, произошедшем с ней.

Свобода – это крошечный серебряный замочек, который появился на цепочке рядом с ключиком. Замочек, который стоил Роэл два миллиона лиардов. Амулет, блокирующий приказания Гаспара Леоне, фактически, оплаченный им самим.

Чего больше всего хотелось? Никогда не возвращаться в лечебницу Св. Трифона, забыть ее, как страшный сон, кошмар, который приключился давно и не с ней… Но так нельзя!

Теперь, когда может, Роэл должна обо всем рассказать Фебу. О своей лжи. О ней и Гаспаре. О том, что он велел выкрасть ключ и сбежать. Как ни страшно, как ни сложно на это решиться… Это ее долг. Главврач лечебницы обязан знать, что Леоне только талантливо имитирует ремиссию, на самом деле его состояние намного хуже. Скорее всего, после этого Феб не захочет знать Роэл, но когда-то в любом случае правда выплывет наружу. Пусть узнает из ее уст.

Он привычно встречал ее на парковке и даже заботливо раскрыл над ней свой большой зонт, хоть идти до главного входа было всего ничего. Унылое серое небо нависло над черным крестом лечебницы, накрапывая мелким дождиком.

– Он ждет тебя в изоляторе, – коротко сообщил Феб и поинтересовался, как всегда, больше для проформы, – Все в порядке? Продолжаем?

Что ж, ответом он сейчас будет удивлен.

– Нет, – Роэл мотнула головой, это слово слетело с ее уст легче, чем она ожидала. – Все не в порядке, профессор Дюпон! Совсем! Нам нужно поговорить.

– Ты меня пугаешь, – Феб вскинул на девушку встревоженные темные глаза. – Роэл, судя по твоему виду, хочешь сказать что-то важное. Это о твоих кошмарных снах про Олимпию Пиррет, я правильно понимаю? Они стали повторяться?

– Нет. К Олимпии это никакого отношения не имеет. Дело в Гаспаре Леоне.

– А что с Гаспаром? – нахмурился Феб. – По-моему, с ним, как это ни странно, все нормально.

– Ненормально, – перебила Роэл, стиснув подлокотники посетительского кресла в его кабинете. – И сейчас я расскажу, до какой степени.

Свою предельно откровенную речь она подготовила и отрепетировала раз сто. Но все равно, под внимательным взглядом этого красивого мужчины – до чего же сложно было говорить! О своей безумной затее – написать репортаж про лечебницу, проникнув внутрь под видом практикантки. О Кладбище Эклеров, который подделал документы. О своем даре повиновении и серебряном ключике-блокаторе. И о Гаспаре, на которого ее блок не подействовал…

Она заикалась и краснела. Много раз сбивалась с мысли, выражая ее настолько коряво, что преподавательница по риторике, поставившая на экзамене пятерку, в обморок бы хлопнулась. Но взгляд Феба был настолько понимающим, что Роэл успокоилась и раскрылась перед ним, как безобразны не были те вещи, о которых она говорила. Нет, в его глазах, конечно, появлялся шок и ужас тоже, но он слушал ее, приглушая их.

Феб Дюпон пытался ее понять.

– Роэл… – как будто через силу вымолвил он, лишь только она замолчала. – Роэл, бог мой… Какой ад ты носила в себе.

Он поднялся и, подойдя к ней, просто крепко-крепко ее обнял. И девушка, трепеща, ответила на это объятие с бесконечной благодарностью.

– Я ничего не могла поделать, Гаспар загнал меня в ловушку, – выдохнула она, впервые за долгое время почувствовав защищенность и... окончательную свободу. – Я сама загнала себя в ловушку и все-таки я боролась. Как могла. А потом сил сопротивляться ему уже не осталось. Прости меня.

– Бедная, бедная девочка… – тихо проговорил Феб, гладя ее по волосам. – Тебе не за что просить прощенья, ведь ты… Ты сумасшедшая, Роэл.

Мужчина неожиданно сжал ее слишком сильно. Ей почудилось что-то… Что-то неладное. Попыталась отстраниться, но он не дал.

– Роэл, детка, ты больна, – ласково прошептал Феб. – Ведь ты в него влюбилась. По-настоящему влюбилась в этого нелюдя, это чудовище. Я видел, как ты ему отдавалась – каждый раз со все большей страстью, каждый раз млея в объятиях монстра, обнажая перед ним не только тело, но и душу. Алкая следующей встречи. Буквально сходя от него с ума. И твои кошмары про Олимпию Пиррет – прямое следствие этой извращенной любви. Никакого черного козла на дороге, якобы из-за которого ты попала в аварию, на самом деле не было. Его породило твое больное сознание. Так оно спроецировало Гаспара.

– Что? – не веря своим ушам, прохрипела Роэл, чувствуя, как в следующее мгновение умрет. – Что?

– Ты даже себе не представляешь, как волнительно было наблюдать за развитием ваших отношений! – проговорил Феб с непривычной горячностью. – Ты ненавидела его, он видел в тебе секс-игрушку для своих утех и мясо для утоления голода, но затем… Каждый взгляд и каждое прикосновение, каждое слово – ураган совершенно противоречивых эмоций. Как могут они сочетаться в одном человеке? Как можно бояться и одновременно сходить с ума от страсти? Как можно желать пожрать и в то же время относиться с такой трогательной нежностью? Мой доклад, сопровожденный видеоматериалами и фотографиями, на предстоящем Конгрессе психиатров войдет в историю мировой психиатрии!

Роэл тупо смотрела на этого привлекательного мужчину в белом халате, который когда-то целовал ее, как будто видела его впервые.

Конгресс психиатров… История мировой психиатрии… Доклад… Фото и видео материалы чего? Ее с Гаспаром Леоне встреч? Секса?!

– Так ты знал? С самого, мать твою, начала ты все знал и просто позволял ему делать это со мной? – невнятно, потому что не хватало воздуха, выдохнула она. – Просто наблюдал за нами со стороны, втираясь ко мне в доверие, и писал свой блядский доклад?

– Не надо выражаться, Роэл, тебе это не идет, – с ласковым укором проговорил Дюпон. – И потом, во всем случившемся с тобой ты действительно виновата сама – я же не звал тебя в свою лечебницу. Лучше представь, какую великую службу сослужишь науке! От одной только мысли об этом дух захватывает! Каждую вашу встречу, каждую реплику и диалог лучшие психиатры княжества разберут по кирпичикам и, проанализировав, внесут в учебные пособия. Про себя я называл тебя Королева Стокгольмского синдрома, и не буду скрывать этого в докладе. Думаю, тебе это должно даже польстить…

– Сволочь! – завизжала Роэл и кинулась на него прямо через стол, впившись ногтями в красивое самодовольное лицо.

Раздался резкий звук сирены, которую он нажал у себя под столом и в кабинет ворвались санитары. Дюжие мужики с легкостью оттащили от главврача шипящую, как дикая кошка, девушку и попытались ее скрутить, но не тут-то было. Роэл и сама от себя такой прыти не ожидала – она рвалась и царапалась, но все же сладить с мужчинами не смогла. Они накинули на нее какой-то мешок из сероватой ткани, очень скромно претендующей на белую, и с помощью нескольких движений зафиксировали длиннющие рукава мешка, протянув их через две вертикальные петли на груди и под мышками.

И только тогда до с ног до головы спеленутой грубой толстой тканью Роэл дошло, что на нее надели смирительную рубашку.

– Вот уж от кого-кого, а от тебя, Роэл, не ожидал, – проговорил Феб Дюпон, осторожно дотронувшись до глубокой царапины, которая пересекала всю его правую щеку. – Я-то думал, ты не из буйных… Интересно, Гаспар, что ли, так повлиял? Но ничего, милая, я обещаю, что вылечу тебя от ненормальной любви к этому упырю. И ты станешь тихой, адекватной, послушной мышкой. Мне всегда нравились послушные, знаешь об этом? Но это уже тема следующего доклада. Помни, девочка моя, это лишь только для твоего блага.

Указательным пальцем он притронулся к ее лбу. Роэл страшно закричала и, изгибаясь, попыталась его укусить. Она понимала, что в смирительной рубашке этого ей, конечно, не дадут, но справиться с собой не могла.

Сволочь! Какой же он оказался сволочью! Даже не предполагая об этом, Роэл все время была его подопытным кроликом, за которым он вел пристальное наблюдение.

– Все еще хуже, чем я думал, – сокрушенно покачал головой Дюпон и обратился к санитарам. – Метаквалон ей! Двойную дозу!

Распластав объятую ужасом и совершенно беззащитную девушку по кушетке, один из санитаров открыл в рубашке специальный карман, а второй наполнил шприц какой-то белой жидкостью.

– Не надо, пожалуйста! – взмолилась Роэл, вся трясясь от накатившей паники. – Феб, не надо мне ничего колоть, я успокоюсь! Я же нормальная, ты же знаешь, Феб! Так получилось! Я не могла ему помешать!

Но Дюпон ничего не ответил – он только деловито кивнул санитару, и Роэл рванулась от боли, когда тонкая игла вонзилась ей в бедро. Чем бы не был этот препарат, вводился он медленно и болезненно. Девушка захлебывалась слезами, пока не упала в темноту.

Ну и хорошо, потому что там не было широкоплечего светловолосого белозубо улыбающегося Феба Дюпона, в темных глазах которого тлели угольки подлинного безумия.

– Я доволен твоей работой, – молвил отвратительный толстяк, восседающий на троне из черного мрамора.

Был он гол: жирные груди с провздетыми в соски золотыми кольцами свешивались на объемистый живот, под которым сразу две девушки пытались оживить своими ртами и руками его огромную, но вялую плоть.

Человек, преклонивший колени у подножья трона, не сдержав улыбки, поклонился господину. Он смотрелся в этой огромной зале, отделанной золотом и черными сапфирами, по меньшей мере, нелепо, так как один единственный из присутствующих был одет. Ткань его черного шерстяного костюма не горела, так как пошит он был здесь, внизу.

Вдруг в брюхе у толстяка раскрылась огромная красная пасть, похожая на акулью, с длинным языком, раздвоенным на конце.

– А ну пошли отсюда, неумелые шмаровозки, вы не можете даже поднять мой хуй! – заорала пасть на девушек, которых тотчас как ветром сдуло. – Мой верный, мой милый слуга, на этот раз у меня к тебе особенное задание. Шараболды эти смерть как надоели, хочу чего-то новенького. Мне нужны сразу две и чтобы они меж собой состояли в близком родстве. Желательно мать и дочь, но можно и родных сестер.

– Будет исполнено, хозяин, – человек низко склонил голову и пошел из залы прочь.

И его шаги по черному полу звучали как стук копыт.

– Роэл, Роэл, тихо-тихо-тихо… Не кричи, милая, все хорошо, ты в безопасности.

Большое окно в полстены закрыто синими жалюзи. Такой приятный глазу цвет! В палате полумрак и тишина, только пищит какой-то аппарат, трубки от которого торчат из ее вен. На ней закрытая белая больничная рубашка в мелкий синий цветочек, а больше ничего, даже трусиков.

В темной фигуре, которая крепко, но осторожно ее обнимает, Роэл не сразу узнает Феба Дюпона, а, узнав, тут же с отвращением отпихивает его от себя.

– Уйди! Уйди от меня, ты, скотина! – кричит девушка. – Я не стану темой для твоего доклада, слышишь меня, ублюдок? Что ты мне вколол?

– О господи, Роэл, бедная Роэл… – Феб смотрит на нее с искренним непониманием и даже испугом. – Снова все забыла? Ты попала на своем «Жучке» в страшную аварию и выжила только лишь чудом, но кусочек мозга врачам, увы, пришлось отнять.

– Что? – палата кружится перед глазами, а затем начинает со всех сторон наступать, давить на нее. – Но после аварии я же быстро вышла из больницы, вернулась на работу. Я помню это…

– Ах, бедная, бедная девочка, теперь понятно, в чем дело, – он сжал ее скрюченную руку. – Эти галлюцинации – следствие некоторых препаратов, которые ты тут получаешь. Ничего страшного, мы просто немного не рассчитали дозу.

– Тут – это где? Это где – тут?

– В лечебнице Св. Трифона, разумеется, – пожал плечами Дюпон. – Не волнуйся, тебе это вредно. Скоро придет Рейчел, и вы с ней сможете немного прогуляться по яблоневому садику. Эта прогулка тебя взбодрит! Возможно, она даже будет с малышкой.

– С какой малышкой? – недоуменно перебила Роэл.

– Как с какой? С твоей маленькой племянницей, конечно, – пояснил Феб, внимательно вглядываясь в ее лицо. – Да что с тобой такое?

– Но у Рейчел нет девочки, у нее только мальчики!

– Рейчел родила девочку два года назад, Роэл, – тихо сказал он. – Но мы разрешили тебе видеться с ней лишь несколько месяцев назад, чтобы не подвергать малютку опасности.

Это уже агония. Это предсмертные конвульсии. Нет, хуже. Воздух застревает в легких – кажется, она сейчас задохнется.

– Сколько прошло с момента аварии? – шепчут немеющие губы.

Он смотрит на нее, качая головой, и тянет с ответом, мучительно долго тянет.

– Пять лет, Роэл.

Это странно, но первая реакция смех – безумный, рвущийся наружу хохот. Пять лет – просто не может быть. Не может. Ну, конечно, не может! Это сон, очередной кошмар. Просыпайся! Просыпайся, черт тебя дери! И смех переходит в слёзы.

– Что с Гаспаром Леоне? – она сама не знает, почему спрашивает, но ей нужно знать. – Он до сих пор здесь?

– Нет, Роэл, Гаспара тут больше нет, – качает головой Дюпон. – Практически сразу после твоей аварии он обратился в упыря, напал на меня, выкрав ключ от контура, и попытался бежать. Охрана застрелила его из специального оружия, которое оставил сам великий князь Константин, а похоронили Леоне здесь, за яблоневым садом. Ты каждую неделю носишь на его могилу цветы. Иногда, правда, забываешь и приходится тебе немножко напоминать.

– Господи святой, всемогущий боже… Гаспар уже пять лет, как мертв. Эта мысль пронзает ее насквозь, кости внутри нее становятся раскаленными железками, боль наполняет ее всю, всю без остатка. Хочется драть ногтями лицо, кататься по полу и визжать, моля об избавлении.

Он мертв.

– Узнав это, Роэл, что ты чувствуешь? – спрашивает меж тем Феб, участливо на нее глядя. – Ведь он принудил тебя, но тебе с ним было хорошо? Ты была влюблена в него? Сама, ты сама можешь назвать это любовью? Поделись со мной, что у тебя на душе, милая?

Его внимательные глаза – тёмные лепестки тюльпанов, тюльпанов, растущих на могиле, в которой она гниет вот уже пять лет.

Нет, она жива. Жива, жива, господи! Девушка находит под рубашкой цепочку и с облегчением нащупывает на ней два кулона: ключик и замок. Замок! Замок, который она купила у Лоупа Маттиоли в собственной, по словам главврача лечебницы, галлюцинации.

– Ты – гребанный урод, – делая большие паузы говорит Роэл, но не выдерживает и переходит на крик. – Все, что ты мне сейчас рассказал – гребаная провокация! Ложь, с первого до последнего слова ложь! Ты безумен! Тебя надо лечить самого!

Не в силах совладать с бешенством, с дикой всепоглощающей яростью к этому холеному врачу, который изначально рассматривал ее лишь как объект для изучения, девушка кричит и беснуется. Поначалу Дюпон пытается ей что-то втолковать, но, видя безуспешность своих попыток, со вздохом достает шприц и сказав «Видит бог, я этого не хотел», всаживает иглу в ее плечо.

На этот раз мрак поглощает ее целиком, не оставляя места даже кошмарам.

Белый, белый, море белого. Он ослепляет – глазам очень сложно привыкнуть. Поначалу Роэл кажется, что ее засунули в огромный матрас, именно поверхность матраса напоминают мягкие стены и потолок комнаты. Сотни и тысячи белых квадратов, которыми все здесь прошито, она начинает считать их, но сбивается со счета. Исключение составляет только маленькое забранное решеткой окошко, из-за пуленепробиваемого стекла которого ей чудится внимательный взгляд.

Тысяча два, тысяча три, тысяча четыре… Интересно, нужно считать окошко за квадрат? Сбилась! Надо заново начинать.

В этой комнате нет ни времени, ни пространства, она – рыхлый куб, в котором задыхающаяся Роэл в одной казенной рубашке на голое тело находит угол, забивается в него и шепотом повторяет: «Скоро это кончится, скоро это кончится, скоро это кончится!». Она проговаривает эти слова столько раз, что постепенно ей начинает казаться, будто в комнате вместе с ней находится еще кто-то, и это он подбадривает и утешает ее. И только лишь его поддержка помогает не сойти с ума.

Потому когда в матрасном царстве клеток появляется Феб Дюпон, Роэл кажется, что он призрак. Его царапина зажила, а, значит, прошло не меньше недели, как она заперта в этой жуткой мягкой комнате. Он присаживается рядом на корточки и, словно невзначай положив ладонь на ее бедро, осторожно интересуется:

– Ну что, детка? Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, доктор, – отвечает девушка, подняв к мужчине бескровное лицо с серыми глазами, которые потеряли свой перламутровый блеск. – Именно здесь я все осознала. Я действительно полюбила Гаспара Леоне и эта любовь разрушает меня. Помогите вырвать это позорное чувство из сердца! Прошу вас, доктор!

Кончики его губ дергаются в торжествующей улыбке и, прижав ее голову к своей груди, Феб Дюпон нежно говорит:

– Я помогу тебе, бедная, бедная моя девочка. Только лишь я могу тебе помочь.

Что такое счастье?

Это палата, стены которой выкрашены в нежно-зеленый цвет, а в забранное решетками окно видно яблоневый сад. Это ходить вместе с другими пациентами в большую светлую столовую. Это цветастый халат с яркими желтыми розами по кроваво-красному полю.

Женщину Роэл заприметила сразу – неряшливая, неопрятная она сидела в самом углу, отставив в сторону тарелку с овсяной кашей, в которой плавали кусочки сушеных яблок, и сосредоточенно переливала компот из одного стакана в другой. Торчащие во все стороны патлы почти полностью завесили ее лицо. К сожалению, свободных мест не было и пришлось поставить свой поднос на этот стол и занять соседнее.

Овсянка сегодня была, как никогда, вкусна, вот только наслаждаться ей мешал мерный плеск компота.

– Что вы делаете? – спросила девушка с легким раздражением.

– Хочу найти свою дочь, – продолжая заниматься своим делом, ответила женщина, даже не взглянув на нее.

– Но как в этом поможет переливание компота из стакана в стакан? – нахмурилась Роэл.

– Это не компот, а вода, – последовал флегматичный ответ. – Вода – универсальный проводник, который облегчает переход души из одной реальности в другую.

– В какую еще реальность? – переспросила Роэл, ощутив слабый укол в сердце.

– В ад, – спокойно сказала женщина, и у девушки от этого ответа сердце ушло в пятки. – Моя девочка была очень красива, и поэтому дьявол похитил ее, чтобы сделать рабыней в своем личном гареме. Он заставляет делать ее отвратительные, страшные вещи, сделал своей наложницей, так же, как и остальных девушек. Они страшно мучаются там, но даже умереть не могут, потому что уже мертвы. Я должна попасть в ад, найти мою крошку и освободить от вечных мук.

– Откуда вы все это знаете? – заикаясь на каждом слове, спросила Роэл.

– Она сама рассказала мне об этом, – женщина впервые вскинула на девушку глаза и Роэл испуганно отшатнулась – она была слепа: белки, радужная оболочка, и зрачки полностью скрыты бельмами. – Вот уже без малого пятнадцать лет она приходит ко мне почти каждую ночь во сне и плачет, и плачет, просит помочь, освободить…

– Как зовут вашу дочку?

– Агаточка. Агата Дамур. Она была актрисой, очень красивой. Правда, в фильмах не снималась, лишь в рекламе, но у нее было большое будущее. Моя бедная девочка снялась в рекламе свадебных платьев, тогда-то он ее и присмотрел, а затем нашел, убил и доставил ее душеньку на потребу своему жуткому господину. Но терпеть ей осталось недолго – совсем скоро я отправлюсь в ад и избавлю свою кровиночку от страданий, – ответила слепая и, потеряв к Роэл всякий интерес, продолжила переливать компот из стакана в стакан.