Искушение для ректора

ГЛАВА 10

ЕКАТЕРИНА

Я могла соблазнить любого, но не Шереметьева, который реагировал с непроницаемостью кирпичной стены. Его просто невозможно сломить, характер железный. Если у него еще осталось половое влечение, то оно было похоронено под стальными плитами и залито бетоном в метр толщиной!

Но в каждой защите есть уязвимость. И я ее найду в Шереметьеве. По другому путь к свободе мне просто закрыт. Мама вытащит меня отсюда, чтобы сразу же отправить под венец.

В дверь постучали. Я не собиралась открывать, но ко мне ввалилась Алиса.

— Сегодня ко многим приезжали, — с порога сообщила она.

— И что из этого?

— Тебя не любят, Снежина? Или твои грехи так черны, что даже родственники отреклись, чтоб не запачкаться?

— Мама слишком занята. И мне без нее лучше. Что ты хотела?

— Хочу понять, из какого ты теста, Снежина. Общаешься с Дурнушкой, вместо тайных вечеринок, таскаешься по парку. Да еще подставила всех нас перед ректором.

— Э-э-э… — я сморщила нос. — Ты что-то путаешь. Дашка моя соседка по комнате. На вечеринки я не успеваю, потому что отбываю наказания каждый день. Не знаю, кто вас подставил, но я тут ни при чем.

— Я знаю, это ты рассказала Шереметьеву, что мы подглядываем за ним по утрам!

— Ошибаешься, — я схватила рубашку с кровати и повесила ее на вешалку.

— Он каждый день занимался! Круглый год, невзирая на погоду. По нему часы сверять можно было. А потом появилась ты. Когда ты поймала нас в коридоре, он перестал бегать. Больше ни разу не появился. Потому что ты ему сказала!

Я могла бы открыть ей правду, сказать, что это Ева сдала их, но...

— Я не стукачка, — я схватила другую рубашку. — Шереметьев теперь занимается с футбольной командой. Может, он просто решил изменить свой распорядок дня.

— Кто тебе это сказал? Тимур? Знаешь, я встречалась с ним, пока ты не пришла и не испортила все!

— Встречалась с Шереметьевым? — ахнула я, выронив чертовы рубашки.

— С Тимуром, идиотка! А теперь он на тебя слюни распускает, придурок.

— Это не мои проблемы! Я никому авансов не раздаю. Мне вообще некогда из-за постоянных наказаний. Я даже не знала, что вы встречаетесь с Тимуром. Кто это вообще такой?

— Капитан футбольной команды, — немного опешив, ответила Алиса. — Так это не ты сказала Шереметьеву про таблетки у меня в тумбочке?

— Что?

— Не прикидывайся дурочкой. Ты же видела их, когда рыскала в наших комнатах и стащила мое печенье, — она ткнула мне в лицо пальцем. — Из-за тебя я отстранена от занятий на две недели!

— Я не разговариваю с ректором. Мне запрещено. Пока я драю полы, это он трындит не умолкая, лекции мне начитывает.

— Ну конечно. Ты проводишь слишком много времени с Шереметьевым…

— Он ведет мои занятия.

— Да ты хоть знаешь, что произойдет, если его и студентку застукают вместе?

— Ну, у тебя же были планы насчет нашего святоши. Когда застанешь его одного, так сразу и узнаешь!

— Он сядет в тюрьму, а тебя навсегда заклеймят шлюхой ректора. Я не говорю, как тебя сольют в желтой прессе! Тебе этого не простят, Снежина.

— Не простят чего? Того, что я подцепила отшельника-миллиардера? — я подошла к двери и махнула ей рукой. — А не за этим ли вас сюда маменьки сбагрили, Алиса? Но кто успел, тот и съел. Доброй ночи.

— Я не забуду этого, Снежина, — она вошла в холл, бросив хмурый взгляд через плечо. — Я вижу, как ты смотришь на Игоря. Вижу, как он смотрит на тебя! Ты еще поплатишься за это.

Я отбросила рубашки на стул и упала в кровать.

Черт! Алиса тоже подмечает то, что вижу я. Мне не показалось! Шереметьев, каким бы сухарем он ни был, хочет меня. Хочет и терпит. Но я это так не оставлю.

Через неделю я снова сидела в третьем ряду аудитории и наблюдала, как Шереметьев вливает секс в статистический анализ экономических отношений своим глубоким баритоном.

Когда я начала думать о нем как о Шереметьеве, как о личности и сексуальном партнере, а не как о своем преподавателе? Но я уже отделила Игоря от его должности.

Может, это произошло, когда он отдал мне телефон? Сразу стал человечнее? Правда, я все равно не стала звонить матери.

А может, когда шугнул от меня группу парней в одну из моих ночных вылазок на кухню за чем-нибудь съедобным. Правда, потом я мыла полы на всем этаже.

Видеть в нем внезапно человека, а не преподавателя — это осложнение.

Раньше я хотела соблазнить его ради того, чтобы вернуться домой. Теперь я вынуждена признаться, что просто хочу соблазнить его.

Сейчас в аудитории пятнадцать девушек, включая меня. Когда он наклонялся, чтобы поднять выпавший лист, все уставились на его задницу, включая меня.

Точно, его задница само совершенство. Нет другого способа описать эти напряженные ягодицы. Фактически, слова «само совершенство» можно использовать для описания всего Игоря Александровича Шереметьева.

Но это никак не вязалось с его личностью. Для описания его личности я бы выбрала слово — педант.

Или педант в квадрате.

Занудный, скрытный и хладнокровный.

Но при этом чертовски сексуальный.

Для меня он оставался загадкой, и это делало его опасным и интригующим. Я хотела узнать все его секреты. Почему он стал преподавателем? Почему дал обет безбрачия?

Поиски в интернете ничего не дали, кроме информации о его прошлых достижениях.

Днем он был бизнес-королем. Ночью — плейбоем и распутником.

Фотографий Шереметьева было очень мало, как будто их старательно стирали из интернета. Но на тех, что я нашла, он был одет в костюмы и смокинги, посещал экстравагантные вечеринки, на каждой из фото рядом с ним была женщина, каждый раз разная. И всегда дамы были старше, ближе к маминому возрасту. Все прекрасно сложены и поразительно красивы. Иногда знамениты. С умом в глазах и изюминкой в образе.

От этих фотографий меня мутило. Он мог иметь и имел любую женщину, которую хотел, а выбирал определенный типаж. И черт побери, я была совершенно не в его вкусе!

Слишком молодая, слишком очевидная и без изюминки.

Даже сейчас, одетый в черное, он оставался воплощением желания и искушения. Сильная линия подбородка, злобно-красивый рот, каштановые волосы, падающие ему на лоб.

Когда он выпрямился, его пронзительные глаза остановились прямо на мне. Зажглись огнем и потемнели.

О боже, по коже тут же побежали мурашки.

Таким взглядом он должен смотреть только в спальне. Нависая надо мной. На черных простынях, при рваном дыхании, стальной хваткой прижимая к постели.

Я представляла, как его взгляд выглядят именно так, чувственно и горячо, когда он содрогается в агонии оргазма.

Теперь, когда я оказалась в центре его внимания, я скользнула пальцем между губами, медленно пососала его. Вытащила, обвела влажным пальцем нижнюю губу…

— Все свободны, — процедил он слова, не сводя глаз с моих губ.

Я улыбнулась.

Он нахмурился.

— У нас еще есть десять минут, — Ева, так отчаянно желая стать его любимицей, даже не двинулась с места.

— Убирайтесь! — его рев сотряс окна и заставил всех подскочить и покинуть аудиторию менее чем за минуту.

За эту чертову неделю между нами все изменилось. Он вернул мне телефон, чтобы я могла звонить маме. А когда я сознательно показала ему нижнее белье, он перестал наказывать меня, когда приходилось вставать на колени.

Больше мне не нужно было мыть пол. Я просто стояла в углу. Молча.

Всю неделю я спорила с ним, выплевывала непристойные слова ему в лицо в своей обычной злой манере. Но каждое нарушение сопровождалось лишь его гробовым молчанием. Оно заводило меня еще больше.

Мои больные коленки довольно быстро отвыкли от мытья, но это единственное преимущество. Мне ужасно хотелось трахнуть Шереметьева, и как мне казалось, это желание было взаимным.

Теоретически я понимала, почему он должен избегать меня. Из-за возраста, из-за его глупой клятвы держаться подальше от женщин, сами отношения между принятой студенткой и ректором. Слишком много препятствий, чтобы потрахаться с удовольствием.

И я была для него абсолютным табу, к тому же еще и не вписывающаяся в излюбленный им типаж.

Что мне сделать, чтобы он был поглощен мной? Чтобы плевал на все табу и перешагнул все препятствия? Мне нужно быть слишком соблазнительной, чтобы он не мог сопротивляться. Потому что я уже не могу дышать без него, не могу жить, не могу существовать.

Я порой ловила его взгляды. Не сомневаюсь, он хотел меня. Значит, в топку запреты!

Сегодня я решила играть грязно.

Дверь закрылась за последним студентом, отделив меня и Шереметьева от остального мира. В воздухе застыло напряжение.

— Сюда, — он показал пальцем на стол в первом ряду, куда я должна подойти без всяких задержек.

Я злила его, специально не торопилась. Сначала собрала все свои учебники и тетради. Потом покачивая бедрами неторопливо двинулась к указанному столу, пытаясь источать соблазн в унылой зеленой клетчатой ​​юбке, которая висела мешком на мне, зато полностью соответствовала по длине и академическим шаблонам. Мне же приходилось работать с тем, что есть.

Когда я наконец опустилась на сиденье перед ним, я снова приложила палец к губе.

Его рука ударила о стол, заставив меня подпрыгнуть. Шереметьев нахмурился, свел вместе брови, сжал губы, вперив в меня яростный взгляд.

В душе я сжалась. Я не настолько храбрая, чтобы идти против него. Но я наглая. Несмотря на то, что чувствовала в душе, под взглядом ректора я расправила плечи и выпятила грудь.

На миг меня захлестнула паника, но я наклонилась вперед, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, не обращая внимания на предостережение, исходящие от него.

Я очень хотела домой, и в то же время… Я хотела схватить его за воротник, крикнуть ему, чтобы он вылез из своей скорлупы и открыл мне все, что прячет ото всех.

Я хотела мужчину, который пожирал меня глазами, а не ректора, который его туда заточил.

— Что. Ты. Делаешь.

Его голос был полон нескрываемой ярости и темного гнева.

— Все эти сексуальные намеки об экономической регрессии мне не нравятся. Зато ваш голос бросает в жар, — призналась я и провела рукой по юбке между ног, пытаясь не покраснеть. — Вы заставляете меня мокнуть, Игорь Александрович.

— Ты играешь с огнем.

— Ой, вы такой же огонь, как айсберг. Или вы не о себе? — Я посмотрела на его пах. — А о своем дружке в штанах?

Он схватил первую попавшуюся книгу со своего стола и бросил мне на колени.

— Продолжай читать с того места, на котором я остановил из-за тебя лекцию.

Учебный день официально закончился. В этом крыле главного здания уже не было ни студентов, ни преподавателей, зато я оставалась здесь каждый день по милости Шереметьева.

Хотел он или не хотел, но он подыгрывал моим планам. Всегда реагировал мне на руку.

Казалось, ему даже в радость все эти ежедневные наказания вместе со мной. Сидя в кресле, он погружался в работу за ноутбуком, и так продолжалось до конца каждого вечера. Он печатал. Я читала вслух очередной учебник.

Вот только сегодня я не могла произнести ни слова.

— Я не слышу, чтобы ты читала, — сказал он, не отводя глаз от ноутбука.

— Это неинтересно. Поговорим о том, почему женщины сдаются мужчинам, зная, что те будут доминировать… Глупо, не находите? Вот я вас хочу не поэтому.

— Хочешь? Ты меня хочешь? Что ты знаешь о желании, девочка? Те поцелуи и тисканья со сверстниками, которые у тебя были, не имеют к желанию никакого отношения.

— Вот поэтому хочу. Покажите мне, что такое настоящая страсть. Хочу постигнуть желание с вами. Хочу понять, какие могут быть отношения с тем, кто в них разбирается лучше моих сверстников… Я не прошу отношений. Только несколько уроков. Ты и я.

Я ощущала как вокруг меня сгущается его яростное напряжение, которое вот-вот взорвётся молнией и уничтожит меня нахрен.

Я медленно приподняла голову и зачарованно наблюдала, как его грудь расширяется, а руки сжимаются в кулаки.

Его губы сложились в оскал. Наверное, он пытался улыбнуться, но у него ничего не вышло. И это было страшно.

Если я хоть немного понимаю в этой гребаной психологии, которой он меня в том числе пичкает, он сейчас сорвался с цепи, которой приковывал себя к порядку много лет.

Шереметьев медленно встал, тяжелым шагом подошел к двери и сжал ручку с такой силой, словно это моя шея.

Меня снова начала накрывать паника. Что-то с ним было не так. Он стал каким-то другим. Не переиграла ли я?

Мысли заметались, когда Шереметьев обернулся и тоном, не терпящим возражения, процедил:

— Глупая девчонка. Все, что от тебя требовалось — не нарываться.

— Это единственное, что я делаю идеально, — на автомате прошептала я, ругая себя, что не могу остановиться.

— Хор-р-рошо. Я преподам тебе один урок.

Он еще постоял спиной ко мне, держась за дверную ручку.

Я задержала дыхание, пораженная, как же быстро он сдался! Неужели сейчас трахнет меня? Вот так просто?

И Шереметьев запер дверь!

Щелк.

Но от одного этого звука, мне стало страшно…

Из помещения будто выкачали весь воздух. Шереметьев вынул телефон из кармана, коснулся экрана, и через секунду заиграла музыка. Громко.

Я не знала, что это за композиция. Что-то симфоническое, из того, что молодежь просто не слушает. Меня гипнотизировал медленный перезвон колоколов, преследующая флейта и гипнотический бой арфы.

В этой музыке звенела боль и переплеталось проклятие.

Парализованная, я не сводила глаз с Шереметьева, когда он медленно и угрожающе шел ко мне.

Я подавила желание сглотнуть и приподняла подбородок выше.

Два месяца я постоянно дразнила и доводила зверя до срыва.

Я хотела посмотреть, как он сорвется с цепи или отправит меня домой, за невозможностью управлять мной. Но как ни странно, я рассчитывала на второй исход, а получала первый.

Все могло быть намного проще и быстрее. Шереметьев мог избавиться от меня в первый же день, но ему помешало его самомнение. Ведь еще никто не уходил от него неисправленным.

Теперь мы оба заплатим цену.

Он положил телефон, и нас окружила плотная нагнетающая атмосферу музыка. Он не пытался говорить со мной. Вместо этого его рука метнулась к моим волосам, пальцы сомкнулись вокруг корней, и он выдернул меня со стула.

Я ударилась бедрами о стол, когда он швырнул меня лицом вниз. Грубое обращение должно было напугать, но мне понравилось ощущение его железной хватки, жар от его крепких бедер, касавшихся моих, и его целеустремленность преподать мне урок, который я не забуду.

Я хотела его урока. Он тоже его вряд ли сотрет из памяти!

Звезды заплясали перед глазами, когда Шереметьев сильнее прижал меня к столу. Сам же придавил меня, щекой царапая мою. Его тяжелое тело легло на меня сверху, делая ближе, чем самые тесные объятия. Шереметьев тяжело дышал мне в ухо.

— Я пытался защитить тебя, — он сжал пальцы вокруг моего горла и царапнул зубами мочку уха. — Я перепробовал все, но теперь поздно. Я не смогу остановиться. Не с тобой.

Каждое язвительное слово умерло вместе с моим дыханием. Он сжимал мое горло все сильнее.

— Обычно я не лгу, Катя, — он опустил свободную руку к моим бедрам и больно ухватил за ягодицу, приподнимая подол и обнажая ноги. — Но однажды я солгал тебе. Мне интересно все, что находится под твоей юбкой. Каждая чертова дырка. Каждая капля крови. Но не смей кричать. Молчи. Ни звука. Кивни, если поняла.

Он меня трахнет! На этот раз я соглашусь на все, что он мне прикажет. Я не издам ни звука!

Я кивнула, и он отпустил мое горло. Затем Встал с меня, забрав с собой весь жар своего горячего тела.

Я вдохнула полной грудью и повернула голову. Шереметьев таращился на мою задницу.

Он еще выше приподнял мою юбку, перекинул через мою спину, и по голой коже побежали мурашки.

— Ты ходила так весь день?

— Ты же сказал, что не хочешь больше видеть мое нижнее белье.

Я давно ходила без трусиков.

Да, я подготовилась.

Я перестала их носить в надежде, как он выпучит глаза, когда я в следующий раз буду мыть полы. А он передумал и больше не наказывал меня мытьем.

Что ж, теперь он увидел то, что я для него так долго готовила.

Он был прав в одном. Я жаждала его внимания. Хорошего или плохого, бесстрастного или сексуального.

Его руки резким движением освободили кожаный ремень из брюк, и теперь он свисал с его кулака. А потом…

Удар!

В первый момент я ничего не поняла и не почувствовала. Вытянув шею, я в ледяной тишине смотрела, как он вновь поднимает ремень.

Второй удар пришелся, когда вспыхнул огонь из первого. Боль обожгла. Во рту пересохло, мышцы сжались, я беззвучно ахнула.

Еще удар!

Он выбил из головы все мысли. Я вообще не могла дышать. Зубами впилась в щеки, и давилась собственной кровью. Желание протянуть руку и защитить мою горящую задницу было огромным. Вместо этого я схватилась за край стола и сосредоточила на нем все свои силы.

Сейчас надо мной нависал не холодный ректор, а дикий, хищный самец, одержимый наказанием. Он рычал при каждом ударе, сжимал челюсть, а дыхание было такими тяжелыми и частыми, что заглушало музыку.

Я никогда не встречала человека настолько одержимого. И одержим он был мной.

Это что-то сделало со мной. Потрясло меня. Пробудило. Заставило понять свою значимость для него.

Даже шок от боли утих, а разум начал спокойно реагировать на происходящее.

Я сосредоточилась на тепле, скапливающемся между ногами, сжимая и разжимая мышцы о удара, я посылала импульсы по собственному телу и бесстыже текла.

Я поерзала бедрами, сместившись к углу стола и потерла клитор о край. Теперь с каждым ударом ремня я ударялась чувствительной точной об угол, едва сдерживая стон удовольствия.

Музыка нарастала, удары Шереметьева становились все сильнее и быстрее, а во мне нарастал голод, дрожь и удовольствие. Я как раз подошла к черной пасти бездны, но не успела упасть в нее…

Ремень упал на пол раньше меня.

Я извивалась от неполученного наслаждения, когда Шереметьев безжалостно раздвинул мне ноги.

Его член лежал между моих ягодиц, твердый как камень.

Нас отделяла только молния на брюках. Член был огромным, горячим и хотел ворваться в меня, так же как я отдаться ему.

Я шевельнула задницей.

Все тело Шереметьева было напряжено. Он рукой сжал мои волосы, что совершенно противоречило его хриплой команде.

— Убирайся.

В ловушке под ним у меня было немного вариантов. И уж точно не побег. Я очень хотела остаться до конца.

Я извернулась, чтобы посмотреть в его лицо, и сердце остановилось.

На его лбу пульсировала вена. На лице застыла боль и страдание... И это опустошило. Все превосходство и значимость перед ним испарились. А еще на его лице читался приговор.

Шереметьев не собирался исключать меня из академии.

Ни до, ни после порки.

Дурацкая музыка замолкла, и в тишине раздавалось только наше хриплое дыхание.

Я взглянула на дверь. Она все еще была заперта, но по опыту я знала, что, если кто-то хотел подслушать, он мог услышит весь разговор.

Шереметьев развернул меня к себе и давил всем телом.

Его грудь вздымалась. От него пахло грехом, раскаянием и войной.

Война все еще продолжалась. Я смотрела в его глаза и понимала, что проигрываю. Пришло время признаться.

— Простите меня. Я пыталась соблазнить вас, не думая, что станет с вами, если это получится.

— Еще что-нибудь? — его голос был низким, грубым, сексуальным и полным желания.

— Я ругаюсь матом каждый день и каждую ночь мастурбирую.

— Катя, — простонал он.

Я выдохнула ему в рот, смакуя его жар, его восхитительный темный запах.

— Но я ничуть не сожалею о том, что сейчас произошло между нами.

— Ты не умеешь сожалеть, — его рука в моих волосах расслабилась, его пальцы скользнули вниз, чтобы погладить затылок и шею. — Но это делает тебя особенной.

— Это радует.

— Не меня.

Я проглотила свою гордость и выдержала его взгляд.

— Мне очень жаль, если я вас обидела...

Он закрыл глаза, но напряжение не покинуло его тело. Он меня не отпустил, не спешил отодвинуться. Держал, как будто никогда не отпустит.

— Простите меня?

Он уронил кулаки на стол по обе стороны от моих бедер.

— Уходи, — прошептал он.

— Сейчас? — я все еще была в плену его рук.

Его рот говорил одно, но язык тела подразумевал другое.

— Немедленно. Или будет поздно.

— Что, если я хочу этого?

— Убирайся!

Слова застряли в горле.

Я ужом вывернулась из его объятий. Не помню, как я открыла дверь и оглянулась уже из коридора.

Шереметьев стоял там, где я его оставила, наклонившись вперед, упершись кулаками в стол. Руки прямые, голова опущена, подбородок прижат к груди. Но его глаза, пылающие огнем, прикованы ко мне.

Я заколебалась. Он же хотел меня, а я его, так почему бы…

— Уходи, Катя, — шевелились только его губы. Голос был очень низким и гортанным. — Беги.

Я и побежала.

Через все здание, вниз по лестнице и прямиком в рощу, я бежала, не останавливаясь и не оглядываясь, пока не достигла парка.

Я перевела дыхание только когда остановилась. Дотронулась до ягодиц и зашипела от боли.

Задрала юбку и осмотрела себя, ожидая увидеть рваные раны и кровь. Но нет. Моя кожа только покраснела. Все это пройдет за пару дней и следов не останется.

Он знал, что делает. Он знал, как пользоваться ремнем, давно уже мог выпороть меня, но до последнего сдерживался и пытался защитить от этого. От самого себя.

Его мастерство владения ремнем впечатляло. Вряд ли он набил руку здесь, в академии.

Если малолетки его не возбуждали, то причинение боли очень даже. Тут попахивало тайной и сексом.

Я была очарована и возбуждена, как никогда, но соблазнить его больше нельзя. Мне бы не хотелось снова видеть это болезненное чувство вины на его лице.

Нужен другой план, чтобы лишиться девственности. Потому что, черт возьми, я не собиралась выходить замуж за того придурка, что выбрала мне мать. Лучше сдохнуть.

Я проторчала в парке до самого позднего вечера. Комендантский час уже настал.

Это не первый раз, когда я пропускала построение перед сном, но сегодня быть наказанной и снова получить вызов к Шереметьеву не хотелось.

Я вскочила и сморщилась от боли. Скорее бы добраться до кровати и лечь кверху задом. Но у моей комнаты стояла Дарья.

— Я тебя прикрыла на этот раз, — она скрестила руки, преградив мне путь. — Сказала, что у тебя дикий понос.

— Ну спасибо, подруга, — проворчала я и прошла мимо нее.

— Но ты нарываешься не в первый раз.

— Плевать.

Пусть отправит меня домой хотя бы на несколько дней. Правда тогда мне придется иметь дело с гневом матери.

Но я знала, что Шереметьев ни за что не отправит меня домой. Никогда не даст того, что я хочу.

Я проскользнула в комнату. На моей кровати стояла коробка из-под обуви.

— Это твое?

— Нет. Я пришла, а коробка уже была здесь, — ответила Дарья.

Я осторожно подошла и наклонилась, открывая крышку.

На мгновение я ничего не поняла. Серый цвет, шерсть, кровь, коготки на крыльях, скрюченное тельце…

И тут до меня дошло. Я не могла сделать и вдоха.

Кто-то поймал и убил летучую мышь, а потом подбросил мне, зная, что я подкармливала их в парке!

Искалеченную. Мертвую.

Может это и не мой мышонок! Но что-то подсказывало обратное. Кто-то следит за мной?

Я стала забывать весь ужас преследования маньяка. Уж здесь в глуши меня точно никто не мог выследить. Но сейчас паника накатила с головой. Что маньяку помешает и мне свернуть шею, как он сделал это с мышью?

Я схватила коробку и бросилась в коридор.

— Ты куда? — успела крикнуть Дарья. — Вернись в свою комнату немедленно.

— Нет! Кто бы это ни сделал… клянусь Богом, я найду его!

Прикрыв коробку крышкой, я прижала ее к груди и бросилась к лестнице.

— Катя, подожди, — Дарья попыталась помешать мне уйти.

Я нырнула под ее руку и побежала вниз по лестнице.

Выскочила наружу, не в состоянии вдохнуть полной грудью от душившего меня страха.

Я крепче прижала коробку к груди, закрывая от ноябрьского злого дождя со снегом.

Я не оглядывалась, шла вперед к воротам, не думая ни о чем. Шлепала ногами по лужам. Смотрела через прилипшие к лицу волосы вперед.

Прямо на ворота.

Мне нужен был Шереметьев.

Он что-нибудь придумает, как-нибудь исправит.

Молния прорезала ночь вспышкой. Загрохотал гром. Ледяные струи дождя проникли за ворот и потекли под одеждой.

Над арочными воротами тускло светил уличный фонарь, освещая единственный выход из этого кошмара. Когда я подошла к воротам, они оказались закрыты.

Прижав коробку к груди, я рухнула на колени и зарыдала.

Рядом раздались шаги. Я с трудом подняла голову, пытаясь рассмотреть подошедшего.

Я его не сразу узнала. Пока не увидела глаза.

Залитый с головы до ног, Шереметьев стоял с другой стороны кованых ворот и смотрел на меня.

— Игорь! — позвала я, прерывающимся от рыдания голосом. — Пожалуйста!

И он открыл ворота, впуская меня к себе.