Искушение для ректора

ГЛАВА 7

ШЕРЕМЕТЬЕВ

Около сорока щебечущих девушек заполнили лужайку перед входом в главное здание. По цвету рубашек и клетчатых юбок они были разделены на четыре группы по классам. К каждому классу приставлен преподаватель, сопровождающий их на короткую прогулку по лесу.

Я взглянул на часы, и как раз вовремя. Группы начали проходить через ворота. В глазах мельтешило от клетчатой формы. Этот зелено-коричневый хвост струился через ворота и вниз, пока не осталась только одна группа.

Я посмотрел на часы. Семь пятьдесят. Последняя группа не двинулась с места.

— Иван Моисеевич? — Я встретил его растерянный взгляд над толпой студентов. — В чем проблема?

Пожилой мужчина поправил очки и покосился на телефон.

— У меня не хватает одной девушки.

— Кого? — я направился к нему, изучая его группу.

Я знал, кто не соизволил выйти еще до того, как он сказал:

— Екатерины Снежиной, — он посмотрел на меня. — Сейчас, простите... Я схожу за ней.

Иван Моисеевич был блестящим учителем музыки, исключительно внимательным и добродушным. Студенты его обожали. Но кто такая Снежина, чтобы проявить к преподавателю и остальной группе девушек внимание?

— Ждите здесь. Я разберусь, — я повернулся к девушке рядом. — Ева. Со мной.

Я шел быстро, сокращая десятиминутный путь как мог. Ева пыталась не отставать, но ее короткие ножки не успевали за мной.

— Вы видели сегодня утром новую студентку Снежину?

Я выбрался на лестничную площадку и перешагивал через две ступеньки в раз.

— Да-а-а, — задыхалась она позади меня. — Она была с нами, когда мы выходили из наших комнат. Должно быть, вернулась назад.

Я оглянулся через плечо, отмечая ее запыхавшееся дыхание и капли пота на лбу.

— Добавьте тридцать минут кардиотренировки в свой распорядок дня.

— В этом году у меня уже полный график.

— Вставайте раньше.

Ева покраснела.

— Да, конечно. Простите, я не подумала...

Девушка была вокалисткой нашей капеллы. Ее мать была депутатом, а отец — генеральным прокурором одного крупного города. Могущественная политическая семья.

Ева в основном вела себя идеально, но ей нужно было выбирать друзей получше. Она и здесь проводила слишком много времени с Алисой, наследницей фармацевтической компании. Алиса же попала сюда за пристрастие к таблеткам и отчаянно требовала внимания.

Когда я добрался до комнаты Екатерины, то постучал в закрытую дверь.

Ответа не последовало.

— Открой, — я кивнул Еве, стоя спиной к двери.

Она послушалась и проскользнула в комнату. Ее шаги замерли. Затем она проговорила, обращаясь к Снежиной:

— Катя, зачем ты создаешь неприятности себе и мне?

Я ущипнул переносицу.

— Она в порядке?

— Не поняла…

— Она одета?

— Да?

Почему она ответила вопросом на вопрос? Что за тупица. То есть мне надо поработать над ее речью.

— Это вы мне скажете!

— А? — она прижала ладони ко рту.

Я разозлился, повернулся и обнаружил, что Екатерина сидит на кровати и заталкивает печенье Еве в рот. Она прижала коробку к груди и торопливо взяла еще пригоршню.

Ну хоть одета, и на том спасибо.

— Если ты откусишь еще один кусочек, твое наказание удвоится.

Катя косо взглянула в ответ, хихикнула и вновь запихнула печенье себе в рот. Крошки скатились с ее рубашки и собрались на юбке. И юбка была не настолько длинной, чтобы прикрывать бедра.

Я расставил ноги, свел руки за спину и сказал:

— Выйди и присоединись ко мне в холле.

Снежина медленно поднялась и отзеркалила мою стойку — руки за спину, ноги расставлены.

О боже. Ну теперь хотя бы мне понятна причина шока Евы.

Большая часть юбки Снежиной была обрезана. Она была такой короткой, что я мог разглядеть ее кружевные трусы.

Ева как стояла статуей, так и продолжила стоять, пережевывая печенье. Только, кажется, икнула.

Вместо того, чтобы скрывать эту непристойность, Екатерина отставила коробку с печеньем в сторону и выставила вперед бедро.

— Я ведь не нарушаю ваши правила? Всем велели носить форму. Пожалуйста.

— Всем велят носить форму, а не портить ее.

— Вам не нравится?!

Ева отмерла, подавилась смехом и быстро закрыла лицо.

— Я отдал тебе приказ, и каждая секунда твоего неповиновения — это еще одно наказание.

— Ты очень грубый и злой, — Екатерина прижала печенье к груди и зажевала еще пригоршню, когда вышла в холл. — Прежде чем других учить манерам, не мешало бы самому научиться!

— Ева, возьми ножницы со стола и присоединяйся к нам. — Я протянул руку к Снежиной. — Отдай мне печенье.

Она надула губы и отступила, крепче прижав коробку к груди.

— Я не ела со вчерашнего обеда.

— Разгрузочные дни полезны для здоровья. Мы тут избегаем излишеств.

— Я не знаю, что вы здесь едите, но надеялась, что меня хотя бы утром с меню ознакомят.

Снежина съела еще одно печенье и уставилась на мою протянутую руку.

Я не двинулся с места, не отвел взгляд, мысленно подсчитывая ее нарушения.

Ее дыхание участилось, и она медленно передала печенье мне. Я схватился за коробку, а она задержала на мгновение руку, не выпуская и дергая, испытывая меня, прежде чем отпустить.

Ева появилась рядом со мной. Я взял ножницы и отдал ей печенье.

— Протяни руку, — сказал я Екатерине.

Ее глаза широко раскрылись.

— Зачем? Что вы сделаете?!

— Пытаюсь подавить беспорядки в зародыше, — спокойствие проговорил я, оставляя голос невыразительным. — У каждой причины появляется следственная связь. Сейчас ты примешь свою.

— Я не дам отрезать мне пальцы. Что это за психушка?

— Это частная академия. Представляете, студентка Снежина, что я могу сделать с одной подопечной, чья мама дала разрешение применять к ней любые — вы слышите? — любые методы, если я гарантирую, что все последствия заживут. А у меня очень квалифицированные врачи и оборудованный медицинский отсек.

Я поднял взгляд на ее длинные волосы.

— Только не волосы! — прошипела она. — Только тронь меня, козел, и я подам на тебя в суд.

— Тогда протяни руку.

Она зарычала, но протянула.

Я щелкнул лезвиями и поймал тонкий бриллиантовый браслет, падающий с ее запястья.

— Нет! — из нее вырвался то ли стон, то ли всхлип. — Это подарок отца. Браслет стоит три тысячи долларов!

— Теперь он ничего не стоит. Как и твоя форма, — я бросил его в мусорное ведро в ее комнате и протянул ножницы Еве. — Откуда вы украли печенье и ножницы?

Екатерина молча посмотрела на голое запястье, потом на меня. В глазах горела ярость.

— У меня бесконечное терпение, Катя. Но прямо сейчас… — я посмотрел на часы. — Одиннадцать человек опаздывает на прогулку из-за твоего эгоизма.

Ее бунт был ожидаемым, она зашла слишком далеко и знала это.

— Последняя комната справа, — она указала на дверь за собой.

— Верни украденные вещи, — сказал я Еве. — Быстро.

Когда та умчалась, я наклонился к Екатерине. От нее умопомрачительно пахло лимоном и ванилью. И украденным печеньем.

— Я знаю, что ты делаешь. Но это не сработает, — прошептал я ей на ухо, ощущая ее беспомощную досаду. — Твои родители выложили кучу денег, чтобы ты оказалась здесь. Смирись, ты застряла здесь со мной на год.

— Лучший способ меня мотивировать — не лезть в мои дела! — она повернулась ко мне лицом и говорила, выдыхая мне в губы. — Избавьте нас обоих от неприятностей и отправьте меня домой!

Ее губы были слишком близко. Я чувствовал вкус сахара, восхитительного греха, ожидавшего по ту сторону этого сладкого, податливого рта.

Наши взгляды встретились, и в этой непозволительной близости я почувствовал, как мои зубы впиваются в выпуклость ее губ. Я успел попробовать вкус ее кровь, когда услышал ее хныканье, увидел ее прекрасную боль и отшатнулся. Что я, черт возьми, делаю?

Шаги вырвали меня из задумчивости.

Когда Ева приблизилась к нам, я выпрямился, а Екатерина задержала дыхание.

— Ева, — я старался говорить ровно и спокойно. — Объясните Екатерине, почему мы иногда пропускаем трапезы.

— Физический голод усиливает наше внимание и очищает организм. Едят только те, у кого есть противопоказания.

— Спасибо. Ты можешь идти. Скажи Ивану Моисеевичу, чтобы отправлялся на прогулку. Екатерина догонит вас через пару минут.

— Хорошо, — она попятилась к лестнице, одарив меня застенчивой улыбкой. — Очень приятно снова видеть вас, господин Шереметьев. Я с нетерпением жду вашего урока по углубленному познанию в этом году…

— Ева, прогулка началась две минуты назад.

— Точно. Уже бегу! — она развернулась и бросилась вниз по лестнице.

Екатерина прислонилась к дверному косяку своей комнаты и скользнула пальцами по пуговицам между грудей.

— Что вы собираетесь еще со мной делать?

— Это будет позже. И будет очень неприятно, но постарайся не беспокоиться об этом.

— Что вы имеете в виду?

Ее пальцы задрожали, и она опустила руку.

Мой взгляд проследил за движением пальцев. Зацепился за четко выступившие соски под рубашкой. Девчонка не соизволила даже надеть нижнее белье под форму!

По спине невольно пробежались мурашки.

Она тут же выпрямилась, медленно опустила руки, вздёрнула подбородок и расправила плечи. И чуть не зашипела от злости, словно понимая мой взгляд.

Ее грудь туго обтянуло рубашкой, показывая дерзкие маленькие вишенки, нежные и сочные. Вот бы сжать между пальцами, вырвать стон...

Я оторвал взгляд от девчонки и уставился на свою руку. Мои пальцы, терлись друг о дружку, указательный о большой. В желании того, чего у меня не было. Как наркоман в ломке, ей богу.

Я осторожно спрятал руку в карман. Мое дыхание оставалось ровным. Мышцы на лице даже не дрогнули. Но под ровным фасадом мои демоны бушевали в огненной печи. Они хотели страха и боли, синяков и укусов, удушья и жалобных криков. Да, и еще криков от оргазма. И просьб не останавливаться. И еще ударов, ударов… Я жаждал грубого, дикого, безжалостного траха.

Возможно, Снежина что-то почувствовала.

В воздухе разнесся запах страха. Ее дыхание прервалось, а красивое фейское личико побледнело, глаза опустились.

Но она была сильной. Она смогла бы это вынести.

О, она бы так прекрасно это восприняла! То, что я и мои демоны могут ей предложить. Ей бы понравилось.

Черт! По лбу скатилась капля пота. Моя маска явно дала трещину.

Пора уходить. Она шагнула ко мне, поднимая свой взгляд и протягивая руку. Глубокие голубые глаза в окружении длинных ресниц. Все выше и выше…

Но я захлопнул мысленную дверь прежде, чем Снежина увидела мое истинное лицо.

Отвечать на ее вопрос я не собирался.

Лучше всего сказываются отсроченные наказания. Ожидание, незнание отличное наказание само по себе. Но это было далеко от того, что она заслуживает.

Взгляд в ее комнату подтвердил, что в шкафу все еще висит запасная и неповрежденная формы.

— У тебя есть шестьдесят секунд, чтобы соблюсти дресс-код и встретить меня на входе в подобающем виде.

Я зашагал к выходу.

— Может по пути есть эшафот для смертников? — бросила она мне в спину. — Могу же я воспользоваться выбором, как поскорее убиться здесь от ваших гребанных правил?

— Пятьдесят секунд, — четко ответил я и повернул н алестницу, ведущую вниз. Там, в сумрачном всегда промозглом холле прислонился к стене, ища прохлады от камня.

Пока я ждал там, мои мысли пытались вернуться в опасное направление. Пятьдесят секунд были слишком долгими, чтобы стоять без дела, пока тело снова загорелось приливом горячей похоти.

Моя реакция на Снежину не имела смысла. В маленькой феечке не было ничего даже отдаленно привлекательного.

Ложь пронзила сердце. Я врал сам себе. Катя Снежина был невероятно красива со всех сторон, непредсказуема на каждом шагу, и у нее был рот, который не сдавался. Она бросила мне вызов, шокировала меня и вывела из равновесия. Даже если бы она была еще ребенком, а она совсем не ребенок.

Ей восемнадцать. Возраст согласия. Технически Снежина взрослая.

Это означало, что у Светланы, ее матери, уже не было опекунских прав на решение дочери. Екатерина могла покинуть мою Академию, трахнуть каждого мужчину этом районе, и ее мать ничем не могла бы возразить. Светлана могла только забрать у дочери финансовую поддержку и крышу над головой.

Возможно, ее мать не отреклась бы от Екатерины, если бы я прогнал ее из академии. И все же Катя сильно рисковала, пытаясь выяснить это.

Я не хотел играть на ее стороне. Она моя студентка, и моя работа заключалась в том, чтобы обучать и дисциплинировать ее. Все остальное стало бы злоупотреблением властью.

Услышав ее тихие шаги, я понял, что забыл посмотреть на часы. Прошло шестьдесят секунд? Пять минут?

Мы в любом случае уже опоздали. В этот момент единственной целью прогулки было преподать ей урок.

Она не может обойти правила. Не может заставить меня следовать своим. Устанавливать правила у меня получается намного лучше, чем у нее.

Когда Снежина подошла к лестнице, я осмотрел ее форму. Рубашка заправлена, пуговицы застегнуты от горла до пояса. Носки до колен туго натянуты, а лоферы подходящего фасона и цвета. Зимой студенты носили школьные кардиганы, но сегодня в этом не было необходимости.

— Встань на колени, — я обошел ее по кругу, отметив напряжение в плечах.

Снежина как всегда хотела возразить, но неожиданно выполнила приказ и опустилась на колени.

— Юбка при этом должна касается пола, — я щелкнул пальцем. — Теперь понятно, какой длины должна быть форма? Можешь подняться.

Когда Снежина встала, ее глаза горелись яростью. Это было больше, чем раздражение по поводу соблюдения правил.

— Хочешь что-то сказать? На будущее, Снежина, советую тщательно выбирать слова.

— Хорошо. Но я скажу, — она раздраженно откинула с лица волосы. — Это так… Патриархально!

— Продолжай.

— Бесполезно и унизительно. Я имею в виду, вы можете ясно видеть длину моей юбки, не заставляя меня становиться перед вами на колени. Вы это проделали специально, чтобы унизить меня и вызвать стыд.

— Надеюсь, у меня получилось.

— Если бы я была студенткой в нормальном университете, мне бы не пришлось вставать на колени во время проверки гардероба. Мне даже юбку не пришлось бы носить. Это полная чушь… — она вздохнула и уже более ровно договорила. — Это устаревшая сексистская практика, от которой вам стоит отказаться. В интересах ваших же студентов.

Я опустил руки и ошеломленно уставился на нее. За девять лет, что я руководил этой академией, ни одна девчонка не посмела заявить мне в лицо, что я сексист.

— Вы правы.

— Я? Что?..

— Да, Екатерина. Вы высказались уверенно и убедительно. Вы убедили меня, что одного психологического сексизма явно недостаточно для некоторых студентов. Моя мягкость не идет им на пользу. Они не извлекают нужных уроков. Я прослежу, чтобы ввели практику.

— Вот так значит?

— Именно так, — я склонил голову. — Я всегда внимателен к предложениям, вносимым студентами для оптимизации процесса перевоспитания.

— Ненавижу! — вспыхнула она.

— Это не означает, что стыд и унижение будут исключены из твоего наказания. Но они станут публичными.

— Ой, — она нахмурила брови. — Может быть, оставим все как есть? Для первого раза? С поправкой, что я здесь новенькая.

— Можем попробовать. Но в другой раз.

Я вывел ее из общежития, и десять минут спустя мы стояли на обрыве между высокими корабельными соснами. Далеко внизу река делала изгиб, и открывался хороший вид на залитый солнцем холм, поросший тут и там ивами. Их зеленые косы шевелились на ветру.

Догнать группу девушек удалось только спустя еще десять минут.

Когда мы двинулись в обратную сторону, один из парней встречной группы оглянулся через плечо. Маленький говнюк открыто пялился на Снежину, пристально смотрел и еще ткнул локтем в парня, идущего рядом с ним. Через минуту уже весь ряд парней уставился на Екатерину.

Я посмотрел на них самым суровым взглядом, но никто этого не заметил. Они были очарованы моей феей. Может, узнали ее по прессе. Но я предполагал, что дело не в узнавании.

Снежина была нокаутом. Потрясающим, превосходящий все, с чем эти мальчики когда-либо сталкивались.

Краем глаза она протянула им ладонь и послала воздушный поцелуй.

Некоторые из них попытались его поймать. Ивана, твердящего в это время про звуки музыки вокруг, никто не слушал.

Я наклонился к Снежиной и зарычал ей на ухо.

— Это твое последнее предупреждение. Сделай так еще раз, и получишь первое наказание.

— Начнете с порки? Что выберете, ремень или трость? — прошептала она. — Если будете бить тростью, она должна быть не толще пальца. Правда, вы можете отступить от правил и выбрать что потолще. Член, например.

Я и сам не знаю, чего хочу больше. Трахнуть ее или выпороть. Или и то и другое вместе.

— Помолчи и обрати внимание на то, о чем говорит Иван Моисеевич.

— Ага…

Снежина прижалась к стволу огромной сосны, и я не поверил своим глазам. Она задремала. Ее голова свисала под неудобным углом.

Я тряхнул ее за плечо. Она дернулась и произнесла:

— Извините, Иван Моисеевич, очень интересно. Что вы говорили про пути миграции бабочек? Повторите, пожалуйста.

Наш воодушевившийся ученый и музыкант продолжил откуда начал.

А ее голова снова уткнулась в грудь.

Так и пошло. Через то немногое время, что она действительно была в сознании, она зевала, улыбалась, подмигивала парням и испытывала мое терпение. Снежина просто напрашивалась на исключение!

Но она научится. К концу дня поймет значение тяжелого урока.