Искушение для ректора

ГЛАВА 8

ЕКАТЕРИНА

После прогулки я намеренно отошла от группы, чтобы снова завладеть Шереметьевым. В некоторых реакциях он был так предсказуем, что глупо было не воспользоваться.

Вот и сейчас он пошел за мной как курица-наседка, собирая своих отбившихся цыплят от стайки.

— Похоже на попытку побега.

— О, хорошая идея, — усмехнулась я. — Если бы еще знать в какую сторону бежать.

Он уставился на меня, как на идиотку. Этот хмурый взгляд был еще злее, чем всегда.

По спине пробежались мурашки.

— Ты верно шутишь. Тут на много километров вокруг только тайга. Не смей без сопровождения выходить за пределы академии.

Я скривилась.

— А с сопровождением могу?

— Ты должна была прочитать правила, — жестче произнес он. — Там указано в каких случаях и с кем ты имеешь право покидать территорию академии.

Я закатила глаза.

— Вы серьезно? Полагаете, мне было время на чтение ваших дурацких правил.

— Предупреждение уже было.

— И что? — не поняла я.

Наша группа под предводительством Ивана Моисеевича уже возвращалась в академию. Девочки оглядывались на меня с ректором. Ну а мне это было даже на руку. Так они быстрее примут меня в свою банду воздыхательниц по Шереметьеву.

— Теперь наказание. Некуда откладывать, раз ты не понимаешь слов.

Он серьезно?

Из головы тут же выветрилось задорное неповиновение. Я попыталась усмехнуться, но в итоге получилась кривая улыбка.

— Сейчас? — проблеяла я, хотя хотела сказать уверенно и с достоинством.

— Идем. За мной.

Шереметьев развернулся и быстрым шагом пошел к академии, обгоняя не только нашу группу девочек, но и другие группы на прогулке.

Что ему пришло в голову? Интересно, какое наказание он выберет для меня?

Но все оказалось банальным до невозможности.

Он запустил меня в небольшой пустующий класс и посадил за парту с компьютером.

— Сейчас ты пройдешь внутреннее тестирование, по результатам которого я определю твой уровень и назначу занятия. Времени у тебя будет четыре академических часа.

— А наказание? — смутилась я, думая, что мы шли сюда за другим.

— В другое время. Раздевайся, присаживайся.

Шереметьев включил компьютер, подождал, когда тот загрузится, потом что-то набрал там, открыл, развернул и указал мне на стул.

Я села и опухла. При всей моей склонности к обучению, внутренний тест этой закрытой академии был каким-то олимпиадным, для обдолбанных гениев, а не для нормальных людей.

— Вы уверены? — все же спросила я, поднимая глаза на Шереметьева.

— Нет. Но мать в тебя верит, а я решил верить ей. Начинай. Время пошло.

Игорь Александрович зашел за спину, отодвинул стул от парты за мной и видимо сел. А я погрузилась в его чертовы тесты.

Через три часа голова гудела, мерцание экран монитора причинял невыносимую боль. Я выключила его и вздохнула. Все. После трех часов ответов на тесты я с трудом могла держать глаза открытыми.

Я встала из-за стола и вытянула руки к куполообразному потолку, пытаясь размяться и снять напряжение со спины и шеи.

Аудитория Шереметьева так и оставалась пуста до обеда, если не считать его самого. Все время он просидел в ряду позади меня, работая на своем ноутбуке. Он был таким устрашающе тихим и неподвижным, что я иногда забывала, что он там. Хотя это было невозможно. Я так думала.

Его присутствие выжигало сам воздух из класса. Обещанное наказание вызывало тревогу и страх. Это работало, как он и обещал. Я представляла себе физическую порку в подвале, оборудованном как раз для непослушных учеников, и тряслась.

Я конечно не сдамся. Буду драться зубами и ногтями, сделаю все, что в моих силах, чтобы он пожалел о том, что оставил меня в академии, но в глубине души я была напугана.

— Ты закончила? — его низкий голос завибрировал во мне, напоминая, что у меня есть надзиратель.

— Как два пальца обоссать.

Он лишь посмотрел, а я поперхнулась. Я могла ошибиться в каждом ответе, но мать и Шереметьев не зря верили в меня. Это был мой уровень. Чуть посложнее, но не таким уж неразрешимым.

Меня мало волновало, что он воспринимает меня как непослушную или беспорядочную в связях девицу, но я не хотела, чтобы он думал, что я тупица.

Моя гордость не выдержала бы этого.

Шереметьев посмотрел на свои часы.

— У тебя еще есть сорок минут. У большинства студентов не хватает времени на эти тесты.

— Я не большинство студентов. Я ответила на все вопросы!

— Если ты сделала не все, что могла…

— Хватит уже меня пугать!

— Иди в столовую. После обеда снова придешь в эту комнату. Днем я веду две пары, просидишь на них, а к завтрашнему дню я получу результаты твоих тестов и составлю расписание занятий. — Он снова переключился на свой ноутбук. — Свободна.

Когда я выходила из аудитории, его взгляд прожег дыру между моими лопатками, я чувствовала. Я просто знала, что он отсчитывал минуты до наказания, которое он приготовил для меня.

В дверном проеме я оглянулась, и, конечно же, его глаза ждали, наблюдали, светились от нетерпения.

Я побежала по коридору прочь.

Спустившись по лестнице и миновав несколько поворотов, я довольно легко нашла столовую. Из-за голода я торопливо устремилась к линии раздачи.

Около тридцати студентов и преподавателей сидели за длинными столами. Когда я вошла, их разговоры затихли, а глаза следили за мной и моим выбором.

Я ненавидела это. Не имело значения, где я и чем занимаюсь, но всегда находятся зрители, которые судили меня, выявляли мои недостатки и искали способы использовать для собственной выгоды.

Отключив эмоции, я наполнила тарелку фруктами, схватила еще теплый хлеб и яркий зеленый салат с жареной курицей. Все выглядело таким свежим и аппетитным, сделанным из лучших ингредиентов. Конечно, учитывая возмутительную плату за обучение, имело смысл обеспечить первоклассное питание.

Я схватила бутылку воды и поискала свободное место, где можно присесть.

Каждая пара глаз в столовой наблюдала, как я выбираю, что беру, куда иду. Никто не предложил место за своим столом. Даже Марина и ее рыжеволосая подружка. Они отвернулись, когда я прошла мимо. Я уже не особо хотела с ними дружить. Я просто хотела поесть спокойно без лишних взглядов.

— Что ты делаешь, Снежина? — спросила Алиса, когда я села напротив нее.

— Ты знаешь мое имя, — я уткнулась в свой салат.

— Проще по фамилии, если не хочешь получить прозвище. Вот как это работает, — она посмотрела на кого-то позади меня и повысила голос. — Разве это не так, Дурнушка?

— Отстань от меня, и не будешь похожа на задницу! — раздался в ответ знакомый голос.

— На тебя не буду похожа никогда, — рассмеялась Алиса. — Это Дашка Ушакова. Ей тоже не нравилось быть просто Ушаковой. Теперь она Д точка Ушка. Дурнушка.

Я повернулась на стуле и увидела свою соседку по комнате, вошедшую в столовую. Я покраснела, а она опустила плечи. Нужно будет поговорить с ней вечером.

Если бы я была хорошим человеком, я бы бросила салатом в Алису и нашла другой стол, чтобы закончить свой обед. Но мне нужно было кое-что от этих девчонок и я не могла ругаться с ними, пока не добилась исключения отсюда.

Так что я сдержала свое неодобрение и принялась за свою еду.

— Дарья — моя соседка по комнате, — предупредила я девочек. — Между собой можете называть ее как угодно, но при мне лучше звать Дашей или Ушаковой.

— Иначе что?

— Ничего, — пожала я плечами. — У меня плохо с памятью, я просто не пойму о ком вы говорите.

Тут рыжая девушка откинулась назад и постучала ногтями по столу.

— Кстати, ты должна мне коробку печенья.

Дерьмо. Я не думала о том, у кого я взяла печенье. Но, учитывая количество еды, которое она припрятала в своей комнате, от одного печенья с нее не убудет.

— Я заплачу, — я пожала плечами и взяла с тарелки недоеденный хлеб. — Я должна идти. Увидимся позже.

Согласно режиму дня, вывешенному на информационной стене, у меня оставалось тридцать минут до начала занятий. Я пошла на улицу за свежим воздухом и солнечный светом, остатками летней роскоши глубокой осенью.

Примерно через месяц здесь станет так же холодным, как на северном полюсе. Но сегодня осенний воздух казался великолепным, навес из листьев пылал золотым и красным. Это заставило меня жаждать глинтвейна, пушистых одеял и домашней выпечки.

Было так много вещей, которые мне не нравились в моей прошлой жизни. Например, претенциозные вечеринки и фальшивые улыбки. Но я скучала по своим друзьям, по комфорту и по свободе.

Здесь меня заточили за стеной с настоящим электрическим забором. Клетка с каждым часом становилась все меньше и меньше, сжимаясь и затрудняя дыхание.

Если бы я согласилась с этим, если бы я приняла эту академию и закончила год здесь, что это изменит?

Моя мать принесет свою девственную принцессу в жертву самой богатой и могущественной семье, которую найдет, тем самым передав контроль за мою жизнь еще одному засранцу.

Если я не возьмусь за свое будущее сейчас, мне больше этого сделать не позволят.

Я медленно брела по тропинке через густой парк на территории академии. А скорее всего это была часть тайги, огороженная забором. Я бы не удивилась.

Я откусила хрустящий хлеб и шла, задумавшись над будущем и несвободой, пока движение над головой не привлекло мое внимание.

Надо мной пролетела летучая мышь, почти задевая мою макушку крыльями. Улетела и вернулась, сделав круг.

— Хлеба моего хочешь или крови? — усмехнулась я и бросила вверх кусочек мякиша. Мышь спикировала и улетела с добычей в лес.

Я прислонилась к стволу дерева, ловя лучи дневного солнца и решила, что не пойду на занятия Шереметьева. Технически мне расписание еще не назначили и я не обязана сидеть на его парах.

Прогуляв по парку пару часов, я замерзла до чертиков. Вернулась в главное здание и остановилась в холле. Нужно найти Шереметьева и извиниться? Или пошел он в задницу? Сказал же завтра даст расписание. Вот завтра и извинюсь!

Скажу, простите нижайше, но решила, что ваши лекции не стоят моего внимания. Поэтому сделала нам обоим одолжение и прогуляла.

Но его обещание наказания толкнуло меня пойти и проверить, сойдет ли мне прогул с рук.

Дверь в аудиторию была прикрыта, но, судя по звукам внутри, там еще кто-то занимался. Чем — уже не мое дело, но Шереметьев точно был там и не один!

Я слышала щебечущий голос девушки и кажется она с ним флиртовала! Мое сердце забилось сильнее, когда я потянулся к ручке двери.

Я не могла войти туда вот так, без повода и причины. А если я помешаю чьему-то наказанию? Если Шереметьев не дождался меня, наверняка нашел другую подходящую жертву. Он может, не сомневаюсь!

Сжав пальцы, я отдернула руку от двери и медленно попятилась. Пусть лучше наказывает кого угодно, только не меня.

Через две секунды дверь распахнулась.

Я затаил дыхание, когда Ева вылетела оттуда. Она повернула в противоположном направлении и прижалась к стене с закрытыми глазами. Ее руки прижались к сердцу, и она вздохнула с тошнотворным удовольствием.

Выпрямившись, Ева зашагала по коридору и скрылась за углом. Она даже не заметила меня!

Зато увидел он.

Он стоял в дверном проеме, держа руки по бокам, с пустым нечитаемым выражением лица.

Его острый как бритва взгляд скользнул по мне, и, хотя я была готова к этому, дрожь во всем теле вырвалась наружу. Ноги снова стали мягкими, ватными. Я не съежилась, не проявила слабости. Если Ева от его наказания чуть не кончила, я точно выстою. Подумаешь!

Я прикусила губу так, что ощутила вкус крови во рту.

Шереметьев заметил это. Его зрачки расширились. Темные ресницы опустились щитом, скрывая его эмоции, а пальцы снова потерлись друг о друга, скрытно, словно это что-то запретное.

То, что зрело внутри Шереметьева, скрывалось в его личной тьме, было плохим, постыдным.

Его молчание угнетало.

Пальцы перестали двигаться, темно-синие глаза остановились на мне.

— Войди и закрой за собой дверь.

Он отдал приказ с пугающим спокойствием и зашагал обратно в комнату.

У меня не было выбора, кроме как следовать за ним.

— Я вышла на прогулку, — я провела липкими ладонями по юбке, сразу начиная оправдываться. — И заснула в парке. Клянусь, я не хотела. Просто... Не могла уснуть прошлой ночью и...

— Замолчи, — его резкий тон рикошетом разнесся по аудитории, заставив меня сглотнуть.

Он сел на край стола, не сводя с меня взгляда.

— Я не буду повторять твои нарушения.

Он постучал пальцами по столу. Потом его рука замерла.

— Всего ты накопила восемьдесят семь минут наказания.

— Когда? Я не так много...

— Молчи!

Он собирался бить меня восемьдесят семь минут? Боже мой, я не выживу! Стоять на горохе? На цыпочках? В ледяной воде?

Сколько ударов я смогу выдержать, прежде чем потеряю сознание? Меня раньше никто не били.

— Слушай меня внимательно, Снежина. Ты вытерпишь наказание без жалоб от и до. Если не сделаешь этого, часы будут удвоены. Подойди.

Берет меня на слабо. Но на меня это не действует.

Я подошла. Медленно.

— Встаньте в угол лицом к стене.

Он указал на угол у доски.

Я боялась вставать к нему спиной, но не видела ни ремня, ни трости у него в руках или на столе. По пугающему, жестокому взгляду, он явно собирался что-то со мной сделать. Не просто же стоять в углу полтора часа?

Если я не встану там, он придумает что-нибудь похлеще.

Я положила ладони на крашенные стены и попыталась успокоить свое дыхание, и тут Шереметьев приблизился ко мне. Каждый его шаг заставлял мой пульс биться быстрее. Нет, он ничем меня не коснулся.

Кроме дыхания. Его выдохи ласкали мой затылок, отчего перехватывало горло.

Огромная рука, темная, вся обвитая венами, легла рядом с моей на стене, когда он приблизил свой рот к моему уху.

— Стой тут ровно и молчи.

— Но я не…

— Девяносто минут.

— Было восемьдесят семь!

— Девяносто три минуты.

— Это нечестно…

— Девяносто шесть минут. Мы можем делать это всю ночь, Снежина.

Он не шутил. Даже не переходил черту. Вместо физического наказания он хотел заставить меня замолчать.

Это лучше порки? Я правда не знала. Я, блин, не могла думать, когда он так чертовски близко, когда дышит мне в шею.

Это совершенно неправильно.

Если бы он был кем-то другим, возможно, мои мысли так далеко не зашли. Но в Шереметьеве было что-то глубоко сексуальное. Не только его мужественность и поразительно великолепные черты лица. Что-то было в манере его поведения, в том, как он приказывал мне, приближался со всех сторон и смотрел на меня с расстояния в несколько сантиметров, грубо дыша, горячо глядя мне в лицо.

Как будто он хотел склонить меня над своим столом и трахнуть. Вот что я видела в его взгляде, слышала в его дыхании и чувствовала в его движениях!

А я этого не хотела. Не с ним. Но мое тело решило, что это отличная идея!

Я хотела избавиться от девственности, чтобы не стать невестой на заклание. Но отдать ее Шереметьеву? Идея безумная!

И гениальная…

Потому что решает обе мои проблемы. Избавление и отчисление за совращение. Даже если Шереметьев отвергнет мои ухаживания, он исключит меня за попытку совращения. Кое-что я с него все равно поимею.

— А знаете…

— Если ты скажешь еще хоть одно слово, я удвою время наказания. Научись уже молчать. Но, прежде чем я отойду… — он переместился, освобождая мою спину от своей тяжести и опираясь на мое плечо, чтобы прижать его к стене. — Я только что узнал об утренних собраниях девушек, которые подглядывают за мной и моими утренними тренировками.

Ева настучала? Потому что она была старостой? Неужели она рассказала о себе? Он тоже прижал ее к стене, чтобы выведать, как она вместе с остальными пускает слюни на полуголого Шереметьева?

— Что вы молчите?

— Не хочу увеличивать свое наказание.

— Можешь ответить.

— Хм… Вы ничего не спросили.

— Ты тоже подсматриваешь за мной?

— О нет. Точнее, да, но это не то, что вы думаете. Я была там вместе с вашим перевозбужденным фан-клубом.

— Я хочу узнать имена всех подглядывающих.

— Накажете? — сразу догадалась я.

— Безусловно. Они, и ты тоже, нарушаете режим академии. Это незыблемое правило для всех.

— Это круто, конечно. Но я стукачка. Зато могу дать вам бесплатный совет, как наладить режим в вашей академии.

Его бровь скептически выгнулась, а красивые губы насмешливо искривились. Ну конечно, кто я такая, чтобы выдать гениальному Шереметьеву оригинальную идею! Но я не унывала:

— Наденьте рубашку с начесом, отрастите живот и сделайте что-нибудь с вашим лицом, — я сморщилась, щелкнув пальцами. — Отпустите бороду, к примеру!

— Достаточно.

— Вы не можете их наказывать за то, на что толкаете сами!

— Остановись, я сказал.

— Это вас надо наказать, Игорь Александрович, за то, что забиваете головы невинным девочкам своим сексуальным образом…

— Девяносто девять минут. Что-то еще добавишь?

— Ненавижу, — процедила я через стиснутые зубы.

— Это мне нравится больше обожания.

Я перестала дышать, чувствуя, что могу поколебать всегда такого невозмутимого Шереметьева.

— Тогда трахни меня!

Мне не показалось, когда его глаза сверкнули в сгущающихся сумерках класса. Но его ответ потряс:

— Задери юбку.

Я похолодела. Зачем мама оставила меня с этим монстром?! Он что, и правда изнасилует меня? Хотя вряд ли это будет считаться насилием. Я же сама попросила его трахнуть!

Лишь пара человек просили меня раздеться, и это были не парни, которые хотели меня трахнуть. Только мама и мой личный гинеколог.

А уж о ректорах и их правилах я вообще ничего не знала. И до этого момента, знать не хотела. Это было слишком интимно и извращенно. И это странным образом сейчас отдавалось пульсацией между ног. Слишком сексуально и запретно.

Пока девчонки пускают слюни на ректора, он трахает меня у стены в пустой аудитории.

Вот черт… На моем месте сейчас мечтает оказаться любая! Интересно, Еву он тоже… трахнул?

— О чем бы ты ни думала, оставь свои мысли. У меня нет времени караулить тебя и твой болтливый язык всю ночь. Немного сократим время наказания.

Задирая юбку, я вспомнила, что надела последние стринги. А ведь это тоже запрещено правилами! Блин, мои наказания будут длиться вечность!

Меня бесило, что приходится выполнять его дурацкие приказы, но всю ночь я тоже не хотела торчать в углу этой проклятой аудитории.

Я прикусила губу до боли, обещая себя, что криков от меня он не дождется. Меня трясло от ужаса и ожидания.

— Давайте уже! — не выдержала я этого похоронного молчания, прерываемого лишь тяжелым мужским дыханием.

Но я все же вскрикнула, когда Шереметьев брякнул пряжкой ремня.

— Так вы меня трахать или пороть будете? — выдавила я дрожащим голосом, сама не понимая, что страшнее.

За спиной ремень рассек воздух.

— Своим ремнем? — еще тише спросила я. — Это не гигиенично.

— О, мне нужно стерильный ремень для таких случаев держать? Не знал.

И тут без предупреждения он смачно хлестнул меня по плоти. Я взвизгнула, разворачиваясь и прикрывая попу руками.

— Больше не надо! Я буду стоять столько, сколько потребуется. Молча. Всю ночь. Обещаю! — я торопливо опустила задранную юбку.

Шереметьев скрутил ремень, снова издевательски изгибая бровь.

— Так быстро? Хлопка в воздухе хватило, чтобы сбить спесь со Снежиной?

Удара не было?

Я быстро ощупала задницу под юбкой. Она не болела, ягодицы не саднило, как будто и правда никто не порол меня… Но я же почувствовала!

— Я… Вы же ударили меня!

Шереметьев снова развернул ремень, сложил пополам, взялся двумя руками за концы, соединил и хлопнул у меня перед носом.

Я вздрогнула и закусила губу, понимая, что он опять меня провел!

Ненавижу!

Губы скривились. Я еле сдерживалась от рыдания.

Что за козел? Вот так значит спесь с меня сбивает? Да он вообще ничего про меня не знает. Но еще узнает, я клянусь!

— Трахаетесь вы так же? Кончаете, не донося член до дырки? — проговорила я, выплевывая каждое слово ему в лицо.

Он сузил глаза, закатал рукав рубашки на левой руке, оперся на нее о стену, рядом с моей головой. И все это в полном молчании.

Да ладно? Неужели оставит без ответа мое прямое оскорбление?

Внезапно Шереметьев размахнулся и хлестнул себя по собственной руке! Багровая полоса пересекла предплечье дважды, в паре мест, где кожа оказалась рассечена, заструилась кровь.

— Трахаюсь я так же. Надейся и молись, чтобы не испытать этого на себе. Твои минуты сгорели. Можешь идти.

Меня охватила ярость. И обида. Я не могла просто так взять и уйти.

Шереметьев распустил рукав светлой рубашки, и материал сразу окрасился в кровь. По его лицу даже не было видно, но ему больно.

— Вы так наказываете всех своих студентов?

— Нет.

— Только избранных? Самых спесивых, да?

— Ты первая.

От этого мне стало еще хуже.

Его палец коснулся моего подбородка, приподнял его и удерживал, пока я не подняла на него взгляд. Его лицо приблизилось к моему, и я оцепенела. Что я ждала? Может поцелуя?

В какой-то миг его большой палец коснулся моей нижней губы. Мягко коснулся. Словно в ласке, которой я была недостойна. Меня дернуло от его прикосновения.

Вот теперь я поняла, что означает «ударила молния».

— Постарайся не нарушать правила, чтобы не пришлось сбивать с тебя спесь во второй раз. По-настоящему.

Шереметьев убрал руку и зашагал к двери. Уже из коридора донеслось холодное:

— Увидимся утром.

Но утром его не было.

А вот ощущение его пальца продолжало держаться. Оно покалывало губу, пока я убегала. Оно держало меня, когда я принимала душ и переодевалась. В столовой я поймала себя на прикосновении ко рту и думала о его чертовом пальце, пока накладывала себе обед.

Ни на парах, ни во время прогулки я не видела Шереметьева. Я искала его взглядом. Не потому, что я хотела его увидеть. Но я не могла избавиться от мыслей о нем.

Я не могла перестать думать о том, как нежно он держал мое лицо и гладил по губе. Столько лет я мечтала получить такую ​​привязанность, ласку, нежность. Он сам по сути принял мое наказание… Зачем? Чем бы он это ни называл, я бы назвала это заботой. Обо мне.

Интересно, как он целуется?

Я так сильно хотела испытать это, что почувствовала его губы на вкус. Мужской, мускусный запах с толикой корицы.

Жадность, страсть, сдерживаемые давно им самим, которые прорываются через все понастроенные им плотины. Черт, даже если это фантазии, я хочу поцеловать его!

Все, с чем я раньше сталкивалась, это торопливые ласки, небрежные поцелуи и смелые поползновения, которые я сразу пресекала.

Плохо думать о прикосновении ректора. Нет, скорее всего, это ничего не значило для него, и если я не перестану забивать себе этим голову, я превращусь в очередного упоротого члена его фан-клуба.

Я перестала искать взглядом высокую фигуру в черном и побежала по тропинке, ведущей к деревьям. Я не искала себе спутниц, мне вообще было хорошо одной. Я даже не подозревала, как мне уютно без компании, звонков, чатов, подруг и постоянного контроля мамы.

Я смотрела в небо, пока не закружилась голова, а затем прислонившись спиной к коре дуба. И только тут заметила незваного гостя.

Дарья стояла в нескольких шагах от меня, положив руку на ствол другого дерева.

Чертовски здорово. Что ей от меня надо? Ей мало времени проведенного со мной в одной комнате?

Дарья, не сводя с меня взгляда, сморщила нос.

— Почему она пошла за мной?

С момента приезда я не была особо общительной, она должна была это заметить. Но все равно в комнате мы разговаривали достаточно, что сожительствовать, но мало, чтобы набиваться в подружки. Она же способна заметить разницу?

— Тебе тяжело заводить друзей? — спросила я. — Думаешь, мы теперь подружки, потому что живем в одной комнате?

— Почему нет?

— То, что мы живем в одной комнате и вынуждены общаться, не делает нас подругами. Поверь мне, я знаю.

Ее глаза сузились, но я хотела, чтобы она ушла и оставила меня в покое. Мне от Дашки никакого проку. Она даже не входила в клуб поклонниц Шереметьева, скорее уж сохла по Александру.

Но Даша не уходила.

— Мы соседки, но это же не помешает найти нам общие интересы? — она натянуто улыбнулась. — Ты могла бы быть милой со мной, Снежина. Я могу оказаться твоим единственным другом.

— С чего ты так решила? — усмехнулась я. — У меня вроде как есть уже подруги.

— Марина и Алиса? — Даша запрокинула голову и засмеялась.

— Что тут смешного?

— Они тебе не подруги. Они твои соперницы и никогда не станут дружить с той, кто похож на тебя.

— Что это значит?

— Вы же все сохните по ректору, — она вскинула руки вверх. — А ты лучше их. Красивее. Понимаешь? Если Шереметьев будет уделять тебе больше внимания, чем им, знаешь, как это закончится?

Затем она посмотрела на меня с презрительной усмешкой, как будто она меня только что не похвалила. Я моргнула.

— Как?

— Они изуродуют тебя, Кать. Ты не в простой академии. Здесь собирают самые отбросы из богатой молодежи. И даже отмазанных от уголовных дел.

Внутри все заледенело. Об этом с такой стороны я не думала.

— Посмотри на себя, — Даша покачала головой. — Ты как выходец из лиги «самая красивая». Парни уже сходят по тебе с ума. Тимур Копейкин, капитан футбольной команды…

— Копейкин? Это розничная сеть?

— Ага. Те самые Копейкины. Когда он пригласит тебя на Зимний танец, что он и сделает, все девушки, кто еще не помешан на Шереметьеве, возненавидят тебя.

— Кроме тебя?

— Тимур — полный придурок. Я бы не стала писать на него, если бы он горел.

— Ладно, — откашлялась я. — У тебя оригинальное чувство юмора. А как насчет Шереметьева? — даже звук его имени вызвал у меня дрожь.

— Он… хорош. Но он искренне женат на своей работе, более чем вдвое старше меня и слишком жесток. Это тройное табу. Его напарник куда проще и милее, — она хихикнула. — Но тебе не стоит поклоняться Александру. Он мой.

— Ну еще бы. Только поэтому ты так безбоязненно готова со мной дружить, — усмехнулась я. — Потому что я не пускаю слюни на твоего Александра.

Дарья снова захохотала. Я приподняла брови.

— Ты только что судила меня за то, как я выгляжу. Не боишься, что Александр тоже решит, что я прекрасней всех на свете?

— Нет, я… — Она хмыкнула и отступила. — Я подумала, что если он обратит на тебя внимание, то обязательно заметит и меня, если я буду рядом. Сейчас то он меня не замечает совсем.

— Зря ты себя принижаешь, Даш. То, что тебя прозвали Дурнушкой, на самом деле никакого отношения к тебе не имеет. Выше нос, подруга!

Она рассмеялась и кивнула.

— Но мне стоило бы поучиться у тебя правильно задирать мужчин. Ведь взрослых одной красотой не возьмешь. А ты и Александра к себе расположила, и самого Шереметьева заставила ходить за собой хвостиком.

— Хвостиком? — усмехнулась я. — И где он, мой хвостик? Что-то я его не вижу.

— Наверное, выехал по делам. До ближайшего города здесь полдня пути. Как раз вернется только к вечеру, даже если планировал туда-обратно. Но обычно он уезжает на два-три дня. Зато возвращается с грузовой машиной набитой всякими вкусностями, новыми фильмами и подарками от родителей.

— Да ты что?

— А ты думала, прогулки в лесу наше единственное развлечение? — рассмеялась Даша. — Нет. Шереметьев в меру своей педантичности и строгости развлекает нас. Как умеет конечно, а умеет он не очень, но старается дядька.

Незаметно, мы все отведенное время для прогулки провели вдвоем с Дашей. Больше говорила она, про академию и местные порядки, но я ловила себя на том, что мне с ней в общем-то комфортно. А главное, Дашка права, если я и банда нацелены на ректора, то мы соперницы, а не друзья. А близкий человек мне тут очень нужен.

Так почему бы и не Дашка?

После столовой, где теперь сидели вместе, мы с ней разошлись. Я не спрашивала о ее планах, но мы обе решили остаток дня провести в одиночестве.

Было странно, что Шереметьев бросил меня, так и не дав расписания. В отличие от других я просиживала в своей комнате или слонялась по парку.

Ну и какой он воспитатель после этого? Кинул меня на два-три дня, причем обнадеживая, что увидимся завтра!

Перед сном я снова вышла на прогулку.

С наступлением темноты стало прохладнее, и я пожалела, что не надела куртку. Я подождала еще, дождалась того момента, когда раздался легкий свист летучих мышей, и заторопилась обратно в академию.

Моя извилистая прогулка шла по внешнему периметру стены и подальше от людей. Не то чтобы было много желающих гулять вечером. Слишком уж холодно и поздно. У меня, наверное, было всего несколько минут до девятичасовой проверки.

Я повернула за угол, увидела ворота. Там стоял он.

Черт. Вспомнишь черта, так и появится!

Одинокая фигура грозным силуэтом выделялась на фоне фонарей. И будто крала свет.

Он прислонился к воротам, скрестив длинные ноги в щиколотках, мускулистые руки — на груди, а его глаза...

Они прожигали меня, отслеживали движения, охотились за мной в темноте. Инстинкт бежать толкал меня в спину.

Но что, если он погонится за мной? Или что, если я сама хочу, чтобы он погнался за мной?

Под тяжестью его взгляда я чувствовала себя вывернутой наизнанку.

Мне нужно время, чтобы снова стать независимой от него. Стать снова сильной, уверенной, готовой постоять за себя.

Я забыла, что сама искала его общества целый день. А ведь он вернулся! Мог пропадать два дня, но обещал увидеться сегодня и сдержал обещание. Правда вернулся без грузовика с подарками, но как-нибудь студенты это переживут.

Я свернула в противоположном направлении к академии. Я не оглядывалась, хотя знала, что его взгляд устремлен ко мне. Захочет — догонит.

Его особое внимание должно было напугать меня до смерти, но вместо этого я ощущала другое. Комфорт, защиту… Желание.

Черт, я хотела его, и это меня злило!