Искушение для ректора

ГЛАВА 14

ЕКАТЕРИНА

— Ой!

Шереметьев прижал меня к стене, чтобы я испугалась его гнева.

— Никто никогда не прикоснется к тебе. Ни он, ни кто другой, — в его глазах пылало безумие. — Ты поняла, о ком я?

— О Тимуре?

— Ты давно знаешь о нем? — продолжал он испепелять меня взглядом.

— Давно. С новогоднего праздника.

— И ничего мне не сказала? Ты не доверяешь мне?

— Я… Я думала, мои родители сказали тебе. Ты же сам звонил им накануне.

Черт возьми, Шереметьев был зол. Я никогда не видела его таким злым и расстроенным. Одна его рука прижимала мое плечо к стене, а другая — вцепилась в волосы, запрокидывая мою голову.

— Они сказали мне другое. И кто-то из вас мне врет.

— Но я… Что они сказали?

Теперь разозлилась я! Родители поговорили со всеми, кроме меня! С Тимуром, с Игорем, даже что-то с ними подписали. Все про меня знают больше, чем я сама.

— Про Тимура ничего не сказали, — сквозь зубы процедил Шереметьев. — Зато красочно описали одного твоего навязчивого поклонника.

— Моего… что? У меня нет поклонников. О чем вообще?..

— На колени.

— Зачем? Я правда не знаю ни о каком…

— Ты же от меня все это время чего-то хотела?

Я заткнулась, вбирая в себя каждое слово Шереметьева.

— Да.

— Я дам тебе то, что ты хочешь.

Одно слово, одна команда, и я потрясена. Неужели! Неужели я добилась своего и он будет первым моим мужчиной?

Я не раздумывая опустилась перед ним на пол.

За последние месяцы я всячески преклоняла перед ним колени, но сейчас все было по-другому. На этот раз я видела его член, могла прикоснуться к нему, обхватить губами.

Шереметьеву больше не нужно ничего говорить. Я видела его приказ и жгучее желание в глазах.

Тяжелое дыхание заставляло мое сердце колотиться быстрее.

Стоя передо мной, он расстегнул молнию и прижал свой напряженный член к моим губам. Я так долго жаждала увидеть его, и теперь все, что я могла, только смотреть.

Он был так красив!.. Большой. Толстый. Мощнее ого члена, который я себе представляла по ночам, мечтая о близости с ректором.

Пульс зашкаливало. Я приоткрыла губы, мечая поцеловать, лизнуть, пососать. Теоретически это было несложно. Я смотрела видео с минетами, но сама не хотела торопиться.

Но он не дал мне выбора. Безжалостным выпадом и резким поворотом бедер он протаранил мне горло.

Я подавилась.

О, черт, член был просто огромен, а я не ожидала такого резкого знакомства с ним моих внутренних органов.

Я схватила руками за крепкие мужские бедра, пока Шереметьев проникал в меня все глубже. Я не могла дышать. Попыталась отпрянуть, но его рука сильнее сжала в кулак мои волосы. Другая как ошейник обхватила мою шею, удерживая неподвижно, заставляя брать каждый миллиметр его члена.

Слезы брызнули из глаз. Горло сжалось, когда он болезненно лишил невинности мой рот.

Он же опять наказывает меня! За Тимура, за телефонный разговор с моими родителями. У нас все могло быть по другому, но из-за них страдаю опять я.

И тут Шереметьев застонал, отодвинулся ровно настолько, чтобы дать мне глоток воздуха. Я зачарованно смотрела на него и на подрагивающий кончик члена. Никогда не видела его таким отрешенным и задыхающимся от удовольствия.

Он пришел в себя и снова толкнулся в глубь горла. Я закрыла глаза, принимая его. Он отступил и снова пронзил меня.

Я глотала вдохи между толчками.

Он жестко дернул меня за волосы и оторвался от рта. Он схватив себя за ствол и влажно мазнул по щекам и губам, ударил по лицу членом.

— Игорь…

Он вошел в мой рот, заглушив голос. Каждый жесткий толчок отдавался эхом в теле.

Я сошла с ума, дергалась в кандалах мужской плоти и хотела еще, больше.

Все мои попытки замедлить или попытаться самой принять участие в минете, не давали результата. Только делали его злее и агрессивнее.

Шереметьев упивался моей уязвимостью и беззащитностью. Но где-то в глубине я понимала, что он осторожен. Он очень бережно трахает меня в рот.

Когда бы я еще созрела до глубокого минета? Скорее всего не скоро. Давилась бы и жаловалась. А теперь, независимо от того, хотела я этого или нет, он трахал меня, но не причинял вреда.

Немного больно, сильно непривычно, но очень осторожно.

Борясь со своими рефлексами, я заставила тело сдаться под диким напором его бедер. Я разжала пальцы и мягко, нежно положила их на его сжатый пресс. Погладила его жесткие бедра.

Он вводил член в мой рот, как поршень. Я смотрела на него влюбленными глазами, обожая каждую клеточку его тела. Гладила руками его грудь, ласкала языком его ствол. И он сдался.

Порыв воздуха вырвался из его горла сдавленным рычанием. Пальцы на моей шее расслабились, он отпустил волосы. И его движения замедлились до легкого качания, до чувственного проникновения, до мягкого скольжения по моему горлу.

Его отношение ко мне делало Шереметьева более спокойным и сдержанным.

Этот контроль был притягательным и опасным одновременно.

Его руки поддерживали мое лицо, а член с дьявольской точностью гладил меня во рту.

Я не сводила с него глаз. Чувственный изгиб губ, резная челюсть, тень щетины и растрепанные каштановые волосы. Я знала, что он не стригся последний месяц. Он был настолько занят мной, что на другое у него не оставалось времени.

Но даже с отросшими волосами он оставался произведением искусства, созданным подобно богу красоты и страсти.

Я была чертовски счастлива, имея этого мужчину у себя во рту, и его обалденный вкус на языке. Меня саму бросало в дрожь о его гортанных звуках в груди.

Я вцепилась в его задницу и издала непристойный вопль, который он оборвал глубоким толчком. По мере того, как его ритм нарастал, я сосредоточилась на сосании, вращении языком и расслабила горло насколько смогла.

Это сводило его с ума, и я знала, что он близок к развязке.

Он издавал короткие звериные звуки, которые были самыми эротичными из всех, что я слышала.

Грязные. Грешные. Опасные.

В какую-то секунду, он вошел в меня до основания, запрокинул голову и выпустил горячие струи терпкого семени.

В течение долгих секунд он хватал ртом воздух, продолжая трахать меня в рот, пытаясь выжать из себя все до последней капли.

Большими пальцами рассеянно поглаживал мои щеки, смотрел на меня с ошеломлением, а его член продолжал пульсировать у меня на языке.

Шереметьев медленно отстранился. Его глаза потемнели, он сжал мне челюсть, закрывая мне рот.

— Глотай.

Я отбросила его руку и открыла рот, высунув язык.

— Сделано.

Мне не нужен был приказ. Я с наслаждением выпила все до капли и жадно облизала тугую головку, чтобы все досталось только мне. Мне одной.

Он поднял меня на ноги. Сильные руки сжали мои запястья и прижали их к стене за моей спиной. Шереметьев поцеловал меня.

Твердые губы впились в мои со страстью и целеустремленной злостью. Его голодный язык захватывал всю полость моего рта.

Меня никогда не целовали так, как целовал этот мужчина. Его язык занимались любовью с моим с таким мастерством и жаром, что это было похоже на следующий любовный акт.

Он приложил ладонь мне на горло, контролируя угол наклона головы. Шереметьев целовал меня, держа меня в своей клетке. Клетке власти и всепоглощающей сексуальности.

Мои губы слушались его губ. Мой взгляд проследил за его взглядом. Мои руки цеплялись за его мускулистые предплечья, все мое тело таяло в сильной хватке. С каждым движением его языка низ живота скручивало все сильнее. Его горячий влажный рот разжигал голодный огонь внутри меня. Уже через несколько секунд он поднял меня по стене, залез под подол и раздвинул ноги.

Его твердый член прижался к промокшим трусикам. Готовый, жаждущий.

Я застонала от нетерпения.

Мне было все равно, где и как. Все, что имело значение, это кто. Это должен быть он. Я будто всю свою жизнь ждала, что именно Шереметьев возьмет меня всеми возможными способами.

Он зацепил пальцем трусики, откинув барьер. Его взгляд не отрывался от меня. Поддерживая меня, он потерся членом о мою мокрую щелку.

Дыхание участилось, и отозвалось эхом в нем.

Я извивался, а он колебался. Его руки дрожали, как будто он еще сомневался.

Черт возьми, не надо сейчас сомневаться. Трахни меня, Шереметьев!

Пожалуйста!

— Катя? — со стороны двери раздался голос Дашки. — Нам пора, такси приехало. Где ты? Тут?

Сердце остановилось и ускоренно забилось в горле. Я толкнула Шереметьева, но он не двинулся с места. Его лицо не выражало эмоций. Никакой реакции. Он был в шоке.

— У нас почти был секс.

Я взглянула на Шереметьева. Его лицо исказилось сожалением.

Вот теперь оставайся в своей ледяной крепости и думай обо мне. Думай, что могло бы быть между нами, но так и не произошло. Потому что времени осталось очень мало!

Я поправила подол, нижнее белье и волосы.

Сделала шаг к двери.

Но я не могла уйти просто так.

Обернувшись, я посмотрела на его твердую челюсть, жесткую линию чувственных губ, высокомерные, но такие идеальные черты лица и глаза. Я могла бы утонуть в них. И тонуть каждую ночь.

Поднявшись на цыпочки, я оставил поцелуй на этих неотзывчивых губах и выскользнула за дверь, беззаботно отвечая Даше, как примерная девочка, которая пять минут назад не сосала член своему ректору.

Как только я вышла из главного здания с сумкой, меня преследовал его мрачный взгляд. Я повернулась и стала разглядывать окна третьего этажа.

Я узнала бы его строгий силуэт где угодно. Он стоял за стеклом, окутанный тревожными тенями. А когда наши взгляды встретились, его силуэт растворился во мраке.

Я не хотела возвращаться домой.

Какая ирония. Я столько времени потратила, чтобы меня исключили и вернули домой, а теперь… Самое большое желание остаться с Шереметьевым здесь, в академии. Провести с ним новый год и все три недели наедине. Только я и он.

Я осмотрела территорию в поисках своей машины. Роскошные автомобили с личными водителями выстроились вдоль дороги к воротам.

Моя грудь болезненно сжалась. Мне придется вернуться. Причем я умоляла Дашку провести со мной новогодние каникулы. Но она уже упорхнула к своим, оставив меня наедине со своими невеселыми мыслями на следующие три недели.

Я пытался заснуть по дороге, но не могла отключиться. Я не переставала проверять телефон на сообщения от него. Не переставала проигрывать наш почти-что-секс. Не переставала думать, как прожить три недели без него.

Я расстроилась, что мы так и не стали близки. Ведь он знал, с кем мне придется связаться и жить после академии. И все равно не взял меня!

Но я всегда буду помнить, как он хмурился, когда скрывал улыбку. Как пугал мое сердце до бешеного галопа, но никогда не обижал меня. Мне нравилось, что он вдвое больше меня и вдвое старше. Он мог поднять меня одной рукой и привести в любое положение, которое только можно вообразить.

Мне нравилось, что всякий раз, когда я смотрела на него, он предугадывал мое желание.

Перелет прошел незаметно. Было уже поздний вечер, когда показались крыши нашего большого дома.

Водитель открыл передо мной дверцу, и я вышла, сразу приближаясь ко входу.

Сегодня все было тихо, хотя до Нового года оставалось четыре дня.

Дворецкий встретил меня у двери и исчез с моей сумкой. Меня не было дома четыре месяца, но ничего не изменилось. Только я стала другой.

Если бы я не выросла здесь, то легко могла бы заблудиться в бесконечных коридорах, лестницах и комнатах.

Но я знала, куда шла.

Наша встреча должна была состояться в кабинете папы, где меня обрадуют чудесными новостями о помолвке и передадут контракт для ознакомления.

— Добро пожаловать домой, Катя, — улыбнулась мне мама, вставая из-за стола.

— Привет, — я натянула вежливую улыбку. — Вы правда рады меня видеть?

— Конечно, доченька! Это время было самым трудным для нас с папой!

Я перевела взгляд на молчащего отца.

— Труднее, чем у меня? Вас тоже заставляли мыть классы и коридоры? Все окна в общем зале? Выбивать матрасы общаги? Протирать решетку парковой ограды от пыли?

Чем больше я перечисляла наказаний, которые пережила под руководством Шереметьева, тем сильнее злилась. Это они, мои любящие родители, отправили меня в глушь, чтобы я терпела унижения о миллиардера-отшельника!

Ладно, под конец я уже не терпела, а жаждала его внимания, но вначале это было жутко!

И если бы они отправили меня в академию с целью подцепить Шереметьева, я бы им простила. Но Тимура — не прощу никогда.

Родители недоуменно переглянулись, но я не дала им время прийти в себя.

— Тогда обрадуйте же меня! Золушка в конце концов обязана получить принца на новогоднем балу. Так? Кого вы там выбрали мне в женихи? И самое главное, вы же придумали, как это оправдать передо мной? Почему мне с каким-то там отбитым на всю башку Тимуром будет лучше, а?

— Тебе лучше присесть, — прошептала побледневшая мама и снова посмотрела на отца.

Тот кивнул, но явно не предложению присесть, а чему-то другому. Сейчас узнаю, что они для меня приготовили.

Мама свела брови, хотя никогда так не делала, потому что на лбу появлялась глубокая складка, а она следила за своим лицом, чтобы не было ни одной морщинки.

— Месяц назад мы встретились с твоей подругой, — неловко начала мать.

— Подругой? — сразу перебила я ее.

— Алиса. Она приехала из академии навестить своих родителей.

Я меня дар речи пропал. Это Алиса моя подруга? Кто так решил?

— Мы приняли приглашение на обед от ее родителей и мило побеседовали. Она очень воспитанная девушка, поделилась с нами твоими успехами. От нее мы узнали, что ты встретила в академии Тимура и полюбила его.

— Что?! — закричала я и вскочила. — Она сказала? Сказала, что я трахаюсь с ее Тимуром?! И вы поверили?

Мама снова с беспокойством посмотрела на папу, тот хлопнул по столу ладонью и я сразу умолкла и села. Папу сердить не стоило. Не было ни одной причины, по которой папу стоит волновать.

— Да… Мы расспросили Алису про Тимура. Его родителей мы очень хорошо знаем. Он из хорошей семьи. И раз уж вы с ним…

Я застонала, пряча лицо в ладонях.

— Я с ним не встречалась! Алиса отомстила мне и своему парню. Как вы не понимаете? Нужно срочно разорвать с ними договоренности. Я не выйду за него замуж!

— Это невозможно, — твердо сказал отец. — Это не просто брачный договор, Катерина, это слияние двух семей и двух капиталов.

— Как вы могли? — всхлипнула я. — Не спросив меня? Поверили какой-то посторонней девчонке, которую выгнали из академии за убийство!

— Убийство? — вскрикнула мать.

— Да! Эта воспитанная девочка убила летучую мышь и подкинула мне в комнату!

— Всего лишь мышь, — надменно проворчал отец. — Это не убийство.

— Это убийство! — не согласилась я. — А вы… вы поверили ей. Она вами воспользовалась!

— Замолчи! — рявкнул отец, и мы с мамой вздрогнули. — Как бы то ни было, вы с Тимуром теперь помолвлены. Помолвку не разорвать. Найди с ним общий язык, ты же умненькая девушка. Научись нравиться парню, и все у вас наладится.

— Я. Не. Хочу!

Больше я слушать их не стала. Вскочила со стула, развернулась и убежала в свою холодную пустую спальню.

Боже, кто мог подумать, что месть Алисы будет так ужасна?!

Только не я.

Написала сообщение Шереметьеву. Пусть он знает, что Алиса подставила меня гораздо сильнее, чем мы думали, но он не ответил.

Следующие четыре дня я спала, ела, смотрела фильмы и на грани отчаяния проверяла свой телефон.

Шереметьев не давал о себе знать. Я знала, что он тоже совершенно один, но не понимала, почему игнорирует меня. Мне так хотелось поделиться с ним своими мыслями! Например, я не понимала, что делать дальше. Бороться за свободу? Принять неизбежное? Бежать?

Но куда, если бежать я могла только в одно место — к нему! А он не нашел даже минутки ответить мне…

Мама принесла приглашение на торжественный новогодний ужин в каком-то посольстве. Я притворилась больной и отказалась. Пусть празднуют сама, а мою жизнь они уже распланировали, не спросив меня!

Все изменилось сразу после Нового года.

— Катя, пойдем в кабинет к отцу. Нам нужно еще кое-что рассказать тебе.

Я бы наверное обрадовалась, потому что ждала радостной новости, что помолвка все же расторгнута. Но настроение мамы сулило очередную мало приятную новость.

— Это не про отмену свадьбы? — сразу уточнила я, чтобы не питать пустых иллюзий.

— Нет, дорогая, это невозможно.

— Я не выйду замуж за Тимура! — сквозь зубы повторила я.

Крохотные морщинки разошлись веером из уголков ее глаз, я видела ее печаль.

Она так старалась скрыть ее улыбкой, но ничего не получалось.

— Я хочу такой же счастливый брак, как у тебя с папой, — я смягчила голос. — Хочу любить своего мужа.

— Ты правда думаешь, что я любила твоего отца, когда выходила за него замуж?

— Да, конечно. А разве нет?

— Нет, Катя. Над чувствами надо работать. Я полюбила твоего отца, а ты полюбишь Тимура. Просто оставь свою гордость, и у тебя все получится. Нам нужно это слияние.

Вот так умирает надежда. Я еще шла за мамой в кабинет к отцу, но в голове уже накручивала себя.

Я могу сбежать. Вызвать такси и уехать. Но где я буду жить? А главное на что? Мне нужнобольше времени на план. И нужны деньги. Фонды, личный счет или щедрые подачки, которые я могла бы откладывать.

— Я хочу вернуться в академию, — произнесла я у самых дверей кабинета.

— Вот об этом и поговорим, — тихо произнесла мама.

Неужели они не вернут меня к Шереметьеву?! Я уже не представляла жизни без него и без его академии в глуши.

— Зачем я вообще вернулась домой? — мой пульс участился от смеси волнения и печали. — Если только для того, чтобы уговорить меня выйти замуж за Тимура, вы могли просто поставить меня перед фактом по телефону. Я хочу вернуться в академию!

— Заходи, — произнесла в ответ мама и распахнула дверь в кабинет.

То, как я могла говорить с ней, не значило, что мне хватило бы храбрости вести себя так с отцом.

— Катя, присядь, — строго проговорил он. — У нас были основания отправить тебя к Шереметьеву. Он в курсе о них, но тебя мы не хотели пугать. Надеялись, что за твое отсутствие мы найдем преследователя, но он тоже затих.

— Преследователя? — переспросила я.

Папа кивнул, а мама тихо всхлипнула.

— Ты должна знать истинную причину, почему мы отправили тебя в закрытую академию, но и почему торопимся с помолвкой.

Отец подвинул к краю стола вскрытый конверт. Я посмотрела на папу. Он кивнул, разрешая взять и почитать.

Бумага была влажная, как будто конверт только что подняли со снега. Никаких штампов на нем не было, только криво вырезанные буквы из газеты или журнала.

“Кате”.

Заинтригованная, я достала лист сложенный втрое, и открыла распечатанный на принтере текст.

А после первых строчек, текст поплыл перед глазами. Я отказывалась принимать суть.

“Где ты пропадаешь, шалава?

Думаешь, смылась, и я тебя не найду? Я из под земли тебя достану! Вгоню свой член тебе в горло! Оттрахаю до звезд в глазах, сука! Ты моя!

МОЯ!

Поняла? Если хоть перед кем-то раздвинешь ноги, я трахну тебя и убью, шалаву!

Ты моя!

Никуда не уезжай. Скоро встретимся, мой нежный цветок”.

На этом письмо обрывалось.

Я в ужасе уставилась на папу.

— Это… это мне?

Мама заплакала громче, а папа просто достал из ящика стопку таких же писем, подписанных также лаконично “Кате”.

— Мы решили, что в академии тебе будет безопаснее, пока мы не найдем сталкера.

Я кивнула.

— Я хочу вернуться… Немедленно!

— Я могу добраться сама, — я стиснула зубы и посмотрела на сопровождающих.

Их было двое. Взрослого я знала, он уже давно работал водителем при маме. Парень с ним представился Степаном, его сыном. Я его ни разу не видела, хотя он наверняка жил при доме вместе с отцом.

Водитель меня не напрягал, а вот от Степана хотелось выть. Он вообще не соблюдал личных границ. Уже одно то, что он поехал с нами, должно было стать звоночком. Но вроде они извинились и попросили разрешение сопровождать вдвоем. Но когда Степан внезапно перебрался на заднее сидение ко мне, я настолько опешила, что не сразу сообразила, как прервать эту инициативность.

Очень пожалела, что в эти снежные после нового года дни, отменили все авиарейсы до академии. Меня везли десять часов на автомобиле. С пробками наверное вышло все двенадцать.

Степан пересаживался от меня, только когда сменял отца. Я могла расслабиться и закрыть глаза. Ужасно навязчивый парень, но я поняла водителя, зачем он потащил с собой сына. Одному бы без остановок ему этот путь не проехать.

Когда мы остановились перед воротами притихшей, безжизненной академии, я вздохнула с облегчением.

— Просто останови у входа, — попросила я Степана, который как раз сидел за рулем.

На территорию я все равно не смогла бы войти без пропуска, зато могла постучаться в домик Шереметьева. Что и собиралась сделать.

Но чертов Степан снова вылез из машины, махнув отцу, чтобы сидел. Открыл багажник и достал мои чемоданы.

— Я донесу.

Можно было отказаться, но переть чемоданы сама не могла. Дорога меня измотала. Я только надеялась, что Шереметьев дома и не прогонит меня в холодную унылую спальню общежития в академии.

Вид припаркованной машины у дома Шереметьева вселил в меня надежду. Учитывая толстый слой снега на автомобиле, он давно никуда не выезжал.

Лишь бы не уехал с Алексом куда-нибудь.

Как только мы подошли к дому ректора, я выхватила чемоданы из рук Степана.

— Спасибо, что проводил. Можешь возвращаться, — бросила я уже на ходу.

Я не стала ждать его ответа. Я и так нервничала всю дорогу.

Что, если Шереметьева здесь нет? Что, если он не примет меня? Что, если с ним сейчас другая женщина?

Я нетерпеливо постучала в дверь.

Я запаниковала, когда никто не ответил. Степан все еще топтался у меня за спиной и раздражал только сильнее.

Он меня не послушался и продолжал стоять на крытом крыльце, наверное сообразив, что чемоданы надо было тащить в академию, а не к какому-то частному домику. Степан озирался вокруг цепким, каким-то недобрым взглядом и хмурился. Раньше я бы залипла на его мускулистой фигуре и явной грацией хищника.

Но после Шереметьева, мне никто не нужен. Только он.

Я поняла, что Степан не собирался уходить, пока я не окажусь на попечении преподавателя или в безопасности за воротами академии.

Я сдвинулась, чтобы скрыть от него свою руку, и попробовала повернуть ручку. Дверь открылась.

Я помахал рукой и проскользнул в дом, закрыв за собой дверь.

Вбежала в прихожую и оглядела комнату и кухню.

Тихо.

Пусто.

Никого нет.

Он мог пойти на пробежку. Или нарубить дров в такой сильный мороз. Но единственные следы, ведущие к входной двери, были моими и Степана.

Если Шереметьев ушел, то еще до того, как пошел снег.

Я выглянула из-за шторы. Степан все же вернулся в машину, но она так и стояла перед воротами академии. Я оставила чемоданы у двери, скинула обувь и вошла в большую комнату.

Дошла до дивана, где сидела на коленях ректора и чувствовала силу его желания. Тогда я была так счастлива, верила, что между нами все только начинается. Волшебное, непознанное мной.

Я резко повернулась на звук скрипнувшей двери и увидела очертания широких плеч и склоненной головы Игоря. Его синий взгляд заморозил меня.

Ни улыбки. Ни приветствия. Никаких свидетельств счастья.

Но все-таки я нашла его.

— Привет, — я сцепила дрожащие пальцы за спиной и выпрямила спину.

— Зачем ты здесь?

Мои зубы застучали.

— Я думала, мама позвонила. Предупредила вас…

— Она звонила. Сказала, что ты возвращаешься в академию. Но я спросил, что ты делаешь здесь?

— Я не хотела возвращаться в пустующую академию. Подумала, что мы могли бы вместе выпить кофе, послушать музыку, обменяться остроумными оскорблениями. Вы же наверняка соскучились по наказаниям?

Шереметьев вновь осмотрел меня с ног до головы и поморщился.

— Ладно, я вру! — зашла я с козырей. — Я хочу, чтобы ты стал моим первым мужчиной. Я хочу, чтобы меня взял тот, кто мне нравится по настоящему. Ты.

— Не играй со мной.

— Я не играю. Я прошу. Ты же в курсе, что меня прячут в академии из-за угроз? Что меня преследует маньяк? Если бы причиной был только Тимур!.. Но нет, — горько усмехнулась я. — Скажи мне, скажи, что не хочешь меня, и я уйду. Ну же!

— Я… хочу тебя, — выговорил он медленно, словно против воли.

А я уже шла к нему,такому одинокому и холодному, но бесконечно близкому мне.

На полпути я сбросила пальто.

Он не двигался, не сделал и шага мне навстречу. Его жесткая поза словно предупреждала меня не приближаться. А мне очень хотелось прикоснуться к нему, провести руками вверх-вниз по его телу, по которому я успела соскучиться.

Я встала перед ним.

Его молчание заставляло чертовски нервничать.

И еще кое-что. Странно движение его большого пальца, потирающего указательный.

— Перестань так делать. Это пугает.

Лицо его потемнело. Рука замерла. Затем он медленно, угрожающе придвинулся ко мне.

Я не отступала, жадно разглядывая его лицо. Строгое, даже какое-то отрешенно-жестокое.

Шереметьев схватил мои руки и прижал к бокам. Через полсекунды он меня развернул. Я оказалась спиной к нему, и уперлась ладонями на стоящий передо мной стол.

Пальцы обвились вокруг моей талии, зацепились за петли джинсов и прижали задницей к его паху. Он наклонил меня еще сильнее, его грудь почти легла на мою спину. Губы Игоря сомкнулись на моей раковине уха.

Тело мгновенно отреагировало, нагреваясь и пульсируя. Я выгнулась, ощущая его эрекцию.

Шереметьев поймал меня за бедра и раздвинул их. Его рот вернулся к уху, шее, дразня и целуя чувствительную кожу, соблазняя дыханием.

— Все еще хочешь?

— Да. Но нервничаю, — призналась я.

— Так и должно быть, — стоя позади меня, он расстегнул ширинку моих джинсов. — Я не умею быть нежным. Я умею только брать.

Его огромная рука погрузилась в мои штаны, под резинку трусов, пальцы скользнули по складкам, сдавливая клитор. Другой рукой он перехватил мне горло, прижимая затылком к своему плечу. А ртом продолжал ласкать чувствительное место за ухом.

Несмотря на словесные угрозы, я расслабилась. Даже жестокий и требовательный, он все равно заботливый и любящий. Безусловно, самый красивый и чувственный мужчина, которого я могла встретить в своей жизни.

Он дразнил меня и играл пальцами в моих трусах. Ладонь на горле контролировала мою неподвижность. Щетина царапала щеку, когда он уткнулся носом в мою шею.

Затем он толкнул два жестких пальца внутрь меня. Я заскулила, а ноги подкосились.

Это было резко и неожиданно, но черт побери, я была готова для него!

Он вторгался в меня, его пальцы проникали внутрь, а я бесстыже текла и хотела большего. Не только пальцев.

Шереметьев стянул с меня одежду и засунул руку между ног, продолжая мучить меня.

Я ухватилась за край стола.

Покачала бедрами, принимая его пальцы глубже. Сотни молний прошили тело, порвали в клочья сознание.

Я умирала, но умирала в окружении его. Прикосновения рук, губ, крепких бедер, члена — он был повсюду и сразу. Тело реагировало, как будто я была создана для его прикосновений.

Все, что он делал, каждый поцелуй, каждая ласка обещала долгое, томительное путешествие по наслаждению.

Мне просто нужно было, чтобы он трахнул меня. Освободил!

Я пыталась торопить его, но Шереметьев не позволил. Отвел мои руки, когда я коснулась его члена. Ударил по заднице, когда я шевельнулась.

Я хотела целовать его, но и этого он мне не дал.

Сам ласкал, лизал, целовал и мучил каждый миллиметр моего обнаженного тела.

Играл со мной, скользя кончиками пальцев по моим щекам, по шее, вокруг горла и обратно. Он лишал меня дыхания и заставлял пульсировать.

Эротизм в каждом движении подкупал нежностью, от которой он открещивался. Когда он развернул меня к себе лицом, тело напрочь лишилось костей и кожи. Я была оголенным нервом. Между ног пульсировало, по ногам текло.

Он возвышался надо мной, тесня меня, заслоняя собой весь мир. Его зрачки были расширены, дыхание затруднено, а лоб покрыт испариной.

Господи, ради этого стоило ехать двенадцать часов, чтобы потом умирать от его страсти.

Когда он вновь схватил меня за горло и прижался ртом к моему, я услышала рокочущее рычание глубоко в его груди.

Он был возбужден и взволнован. Как и я.

Его поцелуи стали безумным, его руки — жадными. Я снова попыталась схватить его за пояс, и на этот раз он позволил. Я сняла с него брюки и расстегнула пуговицы на рубашке. Он сам сбросил ее с плеч. А затем дошла очередь до боксеров.

Его член натягивал ткань, выдавая нешуточное желание.

Он ухмыльнулся, оттягивая их и стаскивая с бедер. Когда боксеры упали на пол, его член подпрыгнул, целясь в меня. Примерно как я себе и представляла.

Шереметьев посадил меня на край стола и зарылся лицом между ногами.

Соски затвердели, дыхание сбилось, я вся покрылась мурашками. Надеялась только, что он, любитель сладкого, все же доведет дело до конца.

Я потянулась к нему, обвивая руками шею. Он поднял меня и положил на мягкий ковер на полу. Осторожно раздвинул мои ноги, погладил бедра. Головка его члена пульсировала рядом с моим входом. Он смотрел на меня, а я смотрела на него. Мы оба замерли, тяжело дыша, завороженные этим моментом.

— Продолжай смотреть на меня, Катя.

Я быстро отвела взгляд, чтобы увидеть, что меня ждет. Это наверное самый длинный и толстый член, который будет в моей жизни. Как он вообще поместится внутрь?

— Ты точно влезешь? — не сдержалась я.

— Ты точно хочешь этого?

Он качнулся, упираясь свои членом в мою мокрую, набухшую плоть.

— Игорь, — я выгнула спину. — Я хочу только тебя.

Он жадно поцеловал меня в губы, наполняя рот своим хриплым обещанием.

— Ты получишь меня полностью, Снежинка.

Шереметьев посмотрел мне в глаза и прижал головку члена к моему девственному входу.

Одно мгновение и он толкнулся бедрами.

Его рот открылся в беззвучном вздохе, когда я застонала и скорчилась от его вторжения.

Я перестала быть девственным цветочком. Но сейчас меня занимало другое. Как после этой боли можно испытать наслаждение? Разве такое возможно?!

Он толкался сантиметр за сантиметром, его тело дрожало надо мной, а глаза неотрывно смотрели в мои.

Невыносимое жжение перерастало в томительное давление. Я шевельнулась, раздвигая ноги шире, чтобы приспособиться к нему.

— Какой ты большой! — слова вырвались из горла, хриплые и колючие. — Возьми меня до конца!

Он так и сделал. Вошел на всю длину, осторожно вышел и снова погрузился. Медленно и уверенно Игорь приучал мое тело вбирать его член.

Шереметьев говорил, что у него не было секса девять лет, но он сдерживался, подавляя желание врезаться в меня, как зверь.

Он сосредоточился исключительно на моих реакциях, больше ничего для него не существовало. Я знала, чего это ему стоило.

Его мускулы превратились в камни, дыхание стало тяжелым. Дрожь сотрясала все его крупное тело.

Я чувствовала его в своей утробе. Чувствовала его в сердце. Чувствовала в каждом уголке души. Он заполнял собой всю меня.

А боль только добавляла ощущений.

Потом я почувствовала совсем другое. Что-то изменилось. Внутренние мышцы расслабились, напряжение и боль растворились в нарастающем и закручивающемся удовольствии.

Я обвила его ногами и притянула ближе к себе, чтобы он вошел еще глубже.

— Боже! — простонала я, впиваясь ногтями ему в спину.

Он смотрел мне в лицо, выверяя каждый удар, на что уходили все его силы.

— Больно?

— Нет. Очень хорошо. Еще, пожалуйста.

Его челюсть сжалась, глаза загорелись ненасытной страстью.

Мускулы работали неустанно, раскачивая его тело в пьянящем ритме. Он был создан для секса, без всяких сомнений.

Мой ректор умел трахаться.

Он двигался как заведенный, абсолютно ничего не меняя между нами. Я знала, что он бы мог показать мне гораздо больше, но для первого раза берег меня и мои чувства. Я и так была потрясена сверх меры!

Если бы я знала, что секс с ним так чудесен, соблазнила бы его раньше.

Я пыталась двигаться в ответ, прижимаясь бедрами на каждый его выпад, задерживая и отпуская, ловила его притягательный взгляд между жадными поцелуями. Кожа стала скользкой от пота.

Но мне безумно нравилось, что мы оба подходим к чему-то большему. Вместе.

— Не торопись. Помедленнее, — прошептал он.

Шереметьев много раз предупреждал меня, что он не образец порядочного поведения, что от него надо держаться подальше. Может быть так и было с другими женщинами, но со мной он был другим.

Я сосредоточилась на трении его тела с моим, на твердой длине его члена, трущегося о мой клитор, на его крепкой заднице, до которой я добралась руками и теперь наслаждалась сокращающимися мышцами под ладонями.

Боже мой, его задница была достойна отдельных эпитетов! Все, за чем подглядывали девчонки на его тренировках, ни шло ни в какое сравнение с тем, что сейчас испытывала я, оглаживая его твердые ягодицы руками. А роящиеся фантазии о его виде сверху пагубно влияли на мою порядочность.

Его шепот только подливаал масла в огонь.

— Возьми его, — хрипел он соблазнительно мрачным голосом. — Посмотрела бы ты на себя. Сводишь меня с ума…

Я не могла представить, как выгляжу. Как распутная девчонка с раскинутыми ногами, с подпрыгивающими сиськами от его толчков, с глазами, сияющими от обожания и любви.

— Ты моя, Катя. Никто больше не тронет тебя. Никто, кроме меня, — его толчки становились все сильнее и сильнее, яростно акцентируя каждое произнесенное им слово. — Ты моя. Моя. Ничья больше.

— Да.

Сейчас я готова была согласиться на все, только бы он дал мне разрядку. Еще никогда желание не скручивалось так сильно в моем теле. Я хотела орать!

Неважно за кого я выйду замуж, сейчас я принадлежу только Шереметьеву Игорю Александровичу.

Он взял меня, разделяя каждую каплю страсти в моем теле собой, удерживая мой взгляд, целуя в губы, сжимая горло и вбиваясь в меня.

После его признания, наши тела соединились, слились на другом уровне, превосходящем любые ожидания от секса.

Каждый толчок казался выражением чего-то большего. Секс перерастал в связь, в потребность, в невозможность существовать друг без друга.

Я чувствовала, как мой мир расширяется, и там, где всегда было только одиночество, теперь зародилось счастье от наполненности им.

Игорь нашел мою руку и переплел наши пальцы. Поцеловал меня, посмотрел прямо в глаза и зарычал:

— Сейчас.

Мне хватило одного его слова, чтобы взлететь. Я застонала и воспарила вместе с ним, а потом падала в его объятиях.

Для него.

Он резко остановился в самой глубине, запрокинул голову и выкрикнул мое имя.

Когда он кончил, мышцы напряглись, а тело задрожало. Я зачарованно наблюдала за ним, не в состоянии следить за собой.

— Дыши, — его рот накрыл мой, язык лениво мазнул по губам, раскрывая их для жизненно необходимого вздоха.

Шереметьев скатился с меня и лег сбоку.

— Ты — мой бог, — я перекинула ногу через его бедро, наслаждаясь его обнаженным видом только для меня. — Я хочу еще. Так ведь можно? Заниматься сексом много раз? Какое время тебе нужно для восстановления? Или тебе нужна виагра?

Он тут же цапнул зубами мою грудь, заставив вскрикнуть от неожиданности.

— Мы собираемся и уходим.

Шереметьев поцеловал место укуса, глядя на меня.

Сердце оборвалось. Вот и все? Он выполнил обещание, стал моим первым, лишил меня девственности и прогоняет? Я так мало для него значу? А как же его слова, что я теперь только его?

— Я не хочу идти в общежитие. До конца каникул осталось еще десять дней… Я думала, что мы…

— Мы уезжаем вместе.

Я посмотрела на его с удивлением.

Он провел большим пальцем по моим губам.

— Я заберу тебя в горы. В свой дом.