Искушение для ректора

ГЛАВА 16

ЕКАТЕРИНА

Я ощущала его даже во сне. Я чувствовала его дыхание в ложбинке между шеей и плечом. Я чувствовал его губы в лучах теплого солнечного света на моем лице.

Затем я почувствовала, как он отрывается от меня и уходит.

Грызущий холод тут же остудил тело. Бежать за ним?

Нет. Он принял мое решение, а я отпустила его без слез, без криков и просьб остаться.

Я была так зла на него прошлой ночью, но утром уже не чувствовала ничего, кроме привычного одиночества и горя от потери.

Он поступал правильно. Благородно. Защищал меня. Но от этого менее больнее не становилось. Ни мне, ни ему.

Поэтому, когда он тихо и нежно поцеловал меня на прощание, я замерла и притворилась, что сплю. Я осталась в постели, когда он выскользнул из комнаты. Я не издала ни звука, пока не закрылась входная дверь и не стих шум его машины.

Острый колючий воздух входил и выходил из моих легких быстро и тяжело, боль собиралась и нарастала в груди, пока я не разревелась. Горько и безутешно.

Я стала зависеть от него и нуждаться в нем так, как никогда не нуждалась ни в ком другом.

У меня оставалось еще пять месяцев. Он снова станет преподавателем. И я буду его студенткой и невестой Тимура.

Шереметьев сказал доверять ему, и мне ничего не оставалось.

Был уже вечер, когда я обнаружила, что сижу у окна и скучаю по нему все больше.

Как я собиралась видеть его каждый день и не трогать? Как я смогу смотреть ему в глаза и не целовать его? Как я буду спать без него?

Единственное утешение, что буду проводить с ним каждый день, пока не закончу учебу. У нас еще есть время. У меня тоже оно есть, чтобы найти способ убежать от планов родителей.

Тишину вечера нарушил звук приближающейся машины.

Мое сердце забилось в горле, когда я бросилась к окну. Неужели он решил вернуться?

Черный знакомый автомобиль появился на дороге среди деревьев.

Я узнал марку и модель. Это наша машина, на которой меня привезли в академию.

Кровь стучала, руки заледенели.

Но что наша машина делает возле дома Шереметьева?

Неужели родители узнали? Но как? Кто мог им сказать? Не Игорь же позвонил и признался, что лишил их дочь девственности, потому расторгайте помолвку. Нет! Семья на это не пойдет. А вот мне влетит по самое не балуйся!

Первым побуждением было бежать. Скрыться. Только по свежевыпавшему снегу не скрыть следов.

Кто приехал? Мама? Или отец? С мамой я бы еще смогла договориться, а вот с папой нет.

Понятно только одно. Они заберут меня. Не будет никаких пяти месяцев, никаких встреч и тайных поцелуев. Не будет больше ничего!

А может я могу спрятаться и притвориться, что здесь никого нет?

Моя голова чуть не взорвалась от мыслей, когда открылась водительская дверь. Сердце остановилось. Из машины выбрался Степан. Потянулся, оглядываясь вокруг.

Какого хрена он здесь делает? Он один? Как он нашел дорогу в этот дом?

Степан подошел к двери и постучал.

— Катя! Я знаю, что ты там. Открой, или я войду сам.

Вот дерьмо.

Я закрыла глаза. Глубоко вздохнула. Затем пересекла комнату и открыла дверь. Сейчас я все из него вытрясу. И уж точно никуда с ним не поеду!

— Привет! — я не улыбалась. — Что ты здесь делаешь?

— Ты знаешь, почему я здесь.

Он протиснулся мимо меня, его глаза вспыхнули гневом, когда он оглядел комнату.

— Где этот урод?

— Кто?

Степан прошел мимо и исчез в спальне.

— Ректор, — раздался его голос. — Что этот ублюдок с тобой сделал?

— Если ты говоришь о Шереметьеве, он был любезен, что разрешил мне погостить в этом доме, в горах. Что вообще происходит? Почему ты здесь?

Он коснулся экрана своего телефона и поднес его к моему лицу.

У меня перехватило дыхание.

У него была фотография, где я и Шереметьев трахались на крыльце дома после утренней прогулки. Лучший зимний секс на открытом воздухе.

Но что делает эта фотография на телефоне сына водителя?

Снята далеко, но не ошибиться, где находится член Шереметьева.

— Кто сделал это фото?

— Где этот урод?

— Я ни хрена тебе не скажу, пока не узнаю, кто за мной шпионил и почему! — заорала я.

Степан положил телефон в карман.

— Эти снимки сделал мой друг.

— Он следил за мной? Зачем?

— Я попросил. Хотел знать, что ты в безопасности, пока сам не смогу за тобой вернуться. Но я не ожидал увидеть это!

— Кто еще видел фото?

— Только он и я.

— Тогда удали его и возвращайся домой, — холодно сказала я. — Тебя вообще не касается, что я делаю и с кем.

Лицо Степана неожиданно изменилось.

— Как раз меня касается больше других. Ты не можешь дарить себя каждому! Ты не такая!

— Он для меня не каждый. Я его люблю, — призналась я.

Его глаза выпучились.

— Ректора?

— Да. Я люблю Шереметьева.

— Ты ни черта его не знаешь.

— Я не дура. Знаю, кого я, черт возьми, люблю.

— Хорошо, — он поднял руки вверх, пытаясь успокоить меня. — Ты просто запуталась. Бывает…

— Не тебе судить. Ясно?

Степан прищурился:

— А он любит тебя?

Сердце запнулось.

— Я не… знаю.

Игорь в порыве страсти много чего говорил, но это не помешало попрощаться со мной и отпустить навсегда. Если он в чем-то и признавался, то только в том, что я — его,что принадлежу ему. А вот в любви…

— Если бы он любил тебя, то не бросил бы здесь одну. Прости, Катя. Но я убью его, потому что он взял то, что принадлежит мне.

Я рассмеялась бы над его словами. Такими нелепыми они были. Но вид парня предупреждал об опасности. Инстинкты во мне вопили, чтобы я была осторожна!

— Что принадлежит тебе? — спросила я.

— Ты. И твой нежный цветок, который он сорвал и растоптал. Вы оба за это ответите.

Вот теперь в словах не было никакого фарса. Он выдал себя, назвав меня нежным цветком! Может и по пути в академию он проговаривался, но я об этом знать не могла! Папа не дал мне прочитать все письма преследователя, да я и не хотела пачкаться о чью-то больную психику.

И вот теперь я была один на один со своим маньяком!

Где же Шереметьев? Он в своем уме, что оставил меня одну посреди леса? Со мной могло случиться что угодно! И уже случилось!

Меня родители прятали от преследователя, а он нашел меня в самой глуши! А дальше? Что будет со мной, когда по плану Шереметьева я должна буду вернуться в академию?

Приедет и найдет мой истерзанный труп?

Или нет. Степан же маньяк, а не дурак. Он разделит меня на части и разбросает по лесу, чтобы волки не оставили ни косточки. От меня к утру даже следа не останется…

Но Шереметьев сам так решил.

Меня от страха выворачивало наизнанку, но лицо оставалось спокойным. Я понятия не имела, что меня ждет, но готовилась к худшему.

— Что ты хочешь? — прохрипела я.

Степан осмотрел меня с головы до ног.

— Раздевайся.

— Что?

— Раздевайся. Я хочу трахнуть тебя. Я слишком долго этого ждал и упустил возможность быть твоим первым.

— М-мои родители убьют тебя.

— Они не узнают, — усмехнулся он.

Я так и предполагала. Он изнасилует меня, а потом убьет… Обо мне не узнают ни родители, ни Шереметьев.

— А если ты будешь болтать, что встречаешься со мной, я покажу твоим родителям эту пикантную фотографию. А потом покажу ее твоему муженьку. Как думаешь, его впечатлит, какая ты шлюха?

Меня просто перекосило от злости на этого придурка. Я схватила с тумбочки первое, что попалось под руку, и с силой ударила Степана по лицу.

Он вскрикнул, отшатнулся и прикрыл щеку рукой. Я посмотрела на зонт, который сжимала в дрожащей руке.

— Не подходи, — звенящим голосом произнесла я, а потом не думая, выскочила на улицу и понеслась от дома прочь.

Я понимала, что он за мной погонится, но так надеялась, что устанет и не тронет меня. Или я хотя бы отсрочу время, ведь не станет он трахать меня в сугробе?

Одно я знала точно, этот придурок придумал, что влюблен в меня, но убивать по крайней мере не собирается.

Степан налетел на меня сзади. Сбил с ног. Мы оба повалились в сугроб. Я отбивалась, закапываясь все глубже и отпинываясь от парня.

Он злился и пытался выдернуть меня из сугроба, но каждый раз получал пяткой то по руке, то в грудь, то в бедро.

И все же силы были неравны… Степан скрути меня как щенка, взвалил на плечо и поволок обратно в дом. Только тогда, все еще сопротивляясь ему, я заметила огни фар на дороге. Они были еще далеко, но здесь не ездили проезжие машины! Кто-то направлялся в дом Шереметьева, и мне было пофиг кто, лишь бы скорее приехал и спас меня от насильника.

В доме Степан сразу потащил меня к кровати, бросил на нее и стал стягивать с себя ремень.

— Зачем? — испугалась я.

— Ты думаешь, я буду за тобой бегать по лесу? — зло бросил он, перехватил мне ремнем руки и привязал к спинке кровати.

Если бы это сделал Шереметьев, я бы уже текла сиропом от предвкушения. Но от методичных движений Степана мне стало плохо.

— Я давно мечтал развернуть тебя, как подарок, — вдруг признался парень изменившимся голосом. — Ждал, когда ты останешься в доме одна, а я смогу прокрасться к тебе в комнату и признаться в чувствах.

Степан неожиданно наклонился и разорвал на мне кофту и рубашку, оголив грудь.

Я не стала надевать бюстик, еще надеясь на возвращение Шереметьева, а теперь очень жалела об этом. Степан уставился голодными горящими глазами на мою грудь.

— Я буду кричать, — предупредила я.

— Не будешь, — прохрипел он, стянул с себя футболку, скомкал ее и затолкал мне в рот, вызывая рвотные позывы.

Я думала, что задохнусь, но лучше бы так и случилось, чем чувствовать все то, что стало происходить дальше.

Степан набросился на мою грудь, покрывая ее грубыми поцелуями, оставляя болезненные засосы. Он мял их пальцами, заставляя меня надрываться от боли с кляпом во рту. А когда его зубы вцепились в сосок, я сорвала горло, закашляла, из глаз полились слезы.

Где же та машина?

Где мой чертов спаситель?

А вдруг это дружок Степана и сейчас они разделят меня на двоих?!

Я закрыла глаза, пытаясь отрешиться от происходящего. Я тонула в боли и отвращении. Но мерзости становилось только больше.

Парень стянул с меня штаны и сунул свою лапищу в трусы. Я взвилсь и сразу заглохла, когда он с силой шлепнул по ягодице.

— Тварь. Какая же ты тварь, что отдалась не мне!

Под его руками затрещали трусы. Теперь Степан заговорил благоговейным тоном:

— Ты так прекрасна. Моя принцесса. Я влюбился в тебя с первой минуты, как увидел. Всегда знал, что вырасту и ты будешь моей.

Я сжалась, когда почувствовала его рот внизу… После болезненных укусов и ноющей груди, я ничего хорошего не ожидала.

Господи, пусть весь этот ужас поскорее закончится.

Я не открывала глаза, когда он сосал мои складки, когда трахал пальцами и злился, что я сухая, когда плевал мне на клитор, а потом растирал свои слюни между ног.

Я безмолвно рыдала и не переставала умолять, чтобы все поскорее кончилось. Я не смогу это пережить. Такого унижения и боли я не чувствовала даже при самых коварных наказаниях Шереметьева.

Степан не успел снять с себя штаны. Дверь в дом резко распахнулась, наверное ее выбили плечом, и в дверях спальни появился широкоплечий силуэт.

Спаситель или еще один насильник?

Я не понимала, кто это, но точно не Шереметьев. Его бы я узнала из тысячи.

— Убрал от нее руки, — гневно заорал Алекс.

От счастья я подобралась и постаралась сесть, чтобы свести ноги и не демонстрировать другу Игоря лишнее.

— Ты кто такой? — Степан медленно отпустил мои щиколотки и встал с постели. — Тебя сюда не звали. Это частная территория.

— Тот же вопрос. Какого хрена ты тут делаешь?

Дальше слов не последовало. Я не поняла, кто первый замахнулся, но в спальне началась драка. Парни махали кулаками, швыряли друг друга в стены, в мебель. Я визжала, когда кто-то падал на кровать, задевая меня.

Но я отчаянно болела за Алекса!

И когда он поднялся над лежащим на полу без сознания Степаном, я снова рыдала, но теперь от счастья!

Пока мы добирались до академии, я успела все ему рассказать. Алекс злился, что откладывал свой приезд, хотя Игорь просил его прибыть еще с утра.

— Но я подумал, что тебе и ему будет неловко, если я насутки останусь стобой в его доме, — оправдывался Алекс. — Потому решил приехать позднее и забрать тебя ночевать в академию. Какая ему разница ночью ты приедешь или утром?

Я устало клюнула носом. От переживания меня нещадно клонило в тяжелый сон-забытье. Но я должна была увидеть Шереметьева до того, как отрублюсь!

По дороге я все успела рассказать Алексу. Он не стал осматривать меня, но пообещал сразу передать в медпункт. Я ему верила.

Дозвониться до Игоря он не смог, связь в доме была неустойчива. Мы только загрузили в багажник связанного Степана, я надела на себя рубашку и кофту Игоря, которые нашла в шкафу, и выехали в академию. Звонить и решать будем оттуда.

Но я хотела предупредить Шереметьева, что теперь никаких отсрочек не будет! КОгда угроза устранена, родители не оставят меня в академии.

А еще телефон. Я должна была предупредить Игоря про фотографию.

Когда появилась академия, Алекс с тревогой спросил:

— Куда? Сначала к Шереметьеву или к врачу?

— К нему, — невнятно ответила я, имея в виду Игоря, но Алекс меня не понял.

Он остановился у арочных ворот, повернулся ко мне лицом.

— Мне очень жаль, Катя. Я знаю, как тебе больно. Поэтому отведу тебя к врачу, а потом найду Шереметьева.

— Нет, — я глубоко вздохнула, собираясь с силами. — Мне надо к нему...

— Успеешь. Поверь мне, он примчится сразу же.

— Хорошо, — проглотив комок страха, я открыла дверь, с помощью Алексадошла до дверей академии и вошла в холл.

Шереметьев стоял там.

Его взгляд переместился, отметив мой вид и побитое лицо Алекса.

Боль промелькнуло на его лице и исчезла в мгновение ока. Но я почувствовала ее, как тысячу ножей в моей груди.

— Что происходит? Почему Снежина ночью здесь?

Его пристальный взгляд переместился на Алекса, он словно перестал замечать меня, а может разозлился, что я в его свитере.

Мои глаза горели, но я запретила себе плакать. Алекс же даже не стал останавливаться.

— Вызывай врача. Срочно! Пусть осмотрит ее, а я тебе все расскажу.

— Нет, — воспротивилась я. — Сначала я…

— Ты потом, — отрезал Алекс. — Твое здоровье важнее.

Шереметьев поменялся в лице. Уже через пять минут я лежала в медицинском кабинете и меня осматривал врач. А мужчины вышли, чтобы не смущать меня при осмотре.

Я только слышала громоподобный рев Шереметьева и крик “Я убью его!”.

Когда меня выспросили обо всем, что болит, вкололи какое-то лекарство, и я уснула. Это был самый тяжелый и беспокойный сон, потому что я никак не могла предупредить Игоря об опасности, о фото, о родителях, которые не оставят меня в академии…

Утром, когда я открыла глаза, надо мной склонилась моя мама. Она плакала и вытирала мое лицо влажной салфеткой.

Меня оставили в кабинете на кровати для больных. Кроме мамы и белых ширм я ничего не видела. Шереметьева не было.

— Катенька, сегодня мы поедем домой, покажем тебя доктору. Ты только не волнуйся. Он больше никогда не тронет тебя…

— Кто? — хотела спросить я, но из-за сорванного голоса послышался только невнятный писк.

— Этот мальчик. Сын водителя. Он уволен. Он сильно пожалеет, что недоглядел за своим мальчишкой! Лапушка моя…

Мама плакала и гладила мое лицо, плечи.

Я отвернулась, чтобы собраться с мыслями.

— И… Ико… Ректор. Позови, — еле произнесла я.

— Он не может. На допросе.

По моему удивленному виду, мама поняла, что мне нужно больше подробностей.

— Он должен объяснить, как ты оказалась за пределами академии, в его доме. Полиция подозревает, что Шереметьев сообщник.

Я замотала головой, цепляясь в руку мамы, но она холодно ответила:

— Пустьсами разберуться. Это их работа! Но я отдавала тебя под его ответственность. И его халатность привела к тому, что ты оказалась под угрозой. К тому же, это был его дом! Ты знала?

Я замерла. Не лучшее время говорить маме, что я сама туда поехала и провела лучшую неделю в своей жизни! Если не считать последнего самого отвратительного дня.

Никого, кроме мамы, врача и пилота нашего частного самолета я больше не видела. Мне даже весточку Игорю не с кем было передать. Я переживала.

Позвонить ему? Рассказать? Так я даже говорить не в состоянии.

Все тело болело, грудь жгло, но мама торопилась увезти меня отсюда в надежные стены дома. Наверное, так и должна была закончится наша история с Шереметьевым.

Потом у меня тоже возьмут показания. Я оправдаю его по всем пунктам и на этом наша связь закончится. Я спасу его от обвинения, ведь я не умерла и от моих родителей откупаться ему не придется.

Я сняла с него обвинения.

Наши показания явно не сходились, но я сослалась на частичную потерю памяти, но твердо заявила, что Шереметьев абсолютно ни при чем. Как я оказалась в том доме, почему провела там несколько дней объяснять не стала. Но настаивала, что никаких претензий к ректору не имею. Это только моя ошибка.

Я бродила по холодным комнатам своего дома и злилась. Папа вызвал меня в кабинет и предупредил, что если я не дам показаний, не смогу подтвердить то, что сказал Шереметьев, против парня рассыпется все обвинение. Максимум, что он получит, условное за попытку изнасилования.

— Они думают, что ты сама завлекла его в тот дом на отшибе. ЧТо играла с огнем и напоролась на неуравновешенного парня, — кричал отец. — У нас есть заключение врача, что у тебя были половые контакты!

Я покраснела, зато папа предъявлял мне показания без всяких эмоций.

— Это только доказывает, что ты, дочка, заигралась! Так кому ты на самом деле врешь? Нам или полиции?

Я разрыдалась и убежала в свою комнату. Пыталась дозвониться до Шереметьева, но найти его номер оказалось проблемой. Я связалась с Дарьей, она с Алексом, тот со мной и только тогда я получила номер Игоря. Но он не брал трубку, сколько раз я не пыталась ему позвонить.

Каждую ночь я проводила в одиночестве, злая на мать, что она начала поспешно готовиться к моей свадьбе с Тимуром.

Я не видела Шереметьева уже месяц.

За это время я так и не смогла смириться с тем, чем все закончилось. Существование стало невыносимой мукой, которая никак не прекращалась.

Я даже не могла думать о том, что будет с Тимуром. Вряд ли как с Шереметьевым, но лишь бы не как со Степаном. От Тимура меня уже никто не спасет.

Я только надеялась, что он не страдает из-за меня.

Надеялась, что он не чувствует себя виноватым.

Еще через две недели меня вырядили как куклу и объявили о важном торжественном обеде. Кажется собирались объявить о нашей свадьбе. Никаких предложений. Никаких ухаживаний. Просто контракт, который уже был подписан и ждет, когда Тимур станет моим мужем.

Я же хотела, чтобы от меня отстали. Сидела в своей комнате до последнего. КОгда за мной поднялась мама и проводила в обеденный зал, чутье меня не подвело. Там сидело все семейство Тимура.

— Господи, Катя! Ты выглядишь потрясающе!

Я осмотрела его специально подобранный черный смокинг, который идеально подходил к моему платью с кипенно-белым кружевом. Мама очень старалась убедить партнеров, что я невинна и чиста, просто стала жертвой грязных домогательств.

Возможно, прикрываясь справками, они убедили всех, что маньяк успел меня изнасиловать. По крайней мере взгляды родителей Тимура были очень сочувствующими, но это никому не мешало оставить контракт в силе.

Просто у них не было фотографий, на которых ректор вбивает меня в стенку своим членом. Тогда они смотрели бы на меня по другому. Надеюсь, с завистью.

Воспоминания вспыхнули, застигнув меня врасплох. Ощущение искусных рук Шереметьева, аромат его кожи накрыл с головой. Я покачнулась и сразу встала.

Щеки горели. Мне нужен был свежий воздух.

Я выскочила на веранду, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Тимур нарушил мое одиночество.

— Куда собираешься?

Я держалась за перила и вдыхала прохладный мартовский воздух.

Тимур оперся бедром о перила, глядя на мерцающие огни соседних особняков.

— Алиску поперли из академии.

Он встретился со мной взглядом.

— Ты удивлен? Знаешь, что именно из-за ее длинного языка мы теперь вынуждены жениться?

Пальцы Тимура скользнули по моему покрытому кружевом бедру.

Я попыталась отшатнуться, но Тимур перехватил меня.

— Знаешь, Алиска много пиздит. Например, после твоего отъезда пошли слухи, что она спит с Шереметьевым.

— Что? — у меня резко закружилась голова.

Нет, он не мог… А как же я?

Но мы же расстались. Он отпустил меня. Я уехала. Звонила, но он не брал трубку. Черт… Я не хотела думать, что перестав воздерживаться от секса, он просто переключился на следующую доступную студентку!

— Ты будешь моей женой. Так зачем нам обсуждать, чем тешатся другие?

Я поднялась на ноги и встретила взгляд Тимура. Он мог отказаться жениться на мне, но в последние несколько месяцев он не скрывал, что хочет трахнуть меня. Даже после изнасилования он не отказался от своих намерений.

В нашем браке без любви не будет верности, но меня волновало другое.

— Я не буду заниматься с тобой сексом, Тимур.

— Будем. Еще как будем. Ты мне покажешь все, чему научилась от Шереметьева, сучка.

Я в изумлении открыла рот, а Тимур ловко выудил из кармана телефон и сунул мне под нос фотографию, о которой я хотела забыть.

— Смотри какое интересное фото я получил со своей будущей женушкой, — издевательски прошептал он мне на ухо. — Это ты другим заливай, что тебя изнасиловали, но парня то оправдали.

— Ему дали условный…

— Это не считается. За износ условным бы он не отделался. А эта фотография прекрасно объясняет, где и с кем ты проводила каникулы, и почему твои девственные дырочки больше нихрена не девственны.

— Ты никогда не прикоснешься ко мне. Мне плевать, что ты обо мне думаешь. Мы только деловые партнеры. Ничего больше. Я ясно выражаюсь? — проговорила я, приходя в себя настолько, чтобы дать отпор.

— Ты долбаная сука! Еще выбирать будешь, на чей член насаживаться? Так знай, я тоже могу скрутить тебя ремнем, сунуть кляп в рот и оттрахать столько раз, сколько захочу, горделивая сучка. И ничего мне за это не будет. Жди нашей первой брачной ночи. Она для тебя станет незабываемой.

Он развернулся и ушел внутрь. Молча.

— Козел, — простонала я ему вслед. — Ненавижу тебя.

Сдержав рыдание, я снова повернулась к перилам и закрыла глаза.

Мне не хватало тепла Шереметьева, его рук, тепла его дыхания, вибрации его голоса и даже его властности. Особенно этого.

Но больше всего мне не хватало его поцелуев. Я закрыла глаза, пытаясь вызвать это воспоминание. Ощущение первого прикосновения его губ к моим. Когда его напористый язык проскользнул мимо моих зубов. Вкус его голодного рта, пытающегося поглотить меня.

Боже, как я скучаю по нему.

Я долго стояла, глядя в темноту ночи.

Отсутствие Шереметьева было болезненным способом повзрослеть. Он не был ошибкой. Я никогда не пожалею о времени, проведенном с ним.

Он научил меня, что лучшее в жизни дается нелегко.

Он научил меня любить.

Только не научил, как мне жить без него.