Искушение для ректора

ГЛАВА 9

ШЕРЕМЕТЬЕВ

На следующий день я увидел совершенно другую Екатерину Снежину.

Она стояла, расправив плечи, выражение ее лица было спокойным, глаза — ясными. Ни следа той растерянной и уязвленной девушки. К ней вернулась сила воли и исчезла та наглая распущенность, которая будоражила меня.

Ее форма соответствовала дресс-коду. На прогулку прибыла вовремя, внимательно слушала речь Ивана Моисеевича. Но я не питал иллюзий относительно ее внезапной уступчивости. Наверняка придумывает новые пакости.

Мне тоже нужно было время, чтобы прийти в себя.

Я никогда не приказывал студентке задирать юбку. Никогда даже не думал об этом! Никогда не планировал наказывать поркой. Видов наказания и так достаточно много.

Я просто хотел заставить ее простоять все это время. Стоять молча. Но она цепляла меня, дерзила. Просила трахнуть! И я решил хлопнуть ее по заднице. В назидание.

Но когда она без промедления оголила ягодицы, все мое тело отреагировало. Мысли вывернулись наизнанку. Я еле сдержался, чтобы не наброситься на нее.

Я мог бы ее трахнуть. Мог! Прямо там, в аудитории. Я мог нарушить собственную клятву и трахнуть ее, со слезами, с криками в мою руку, которую я крепко бы прижал к ее рту.

Нет. Снежина не пережила бы этого.

Я чувствовал, что она сильнее, чем я думал, сильнее, чем думали ее родители. И эта сила и самоуверенность в собственной безнаказанности бесили меня. Я хотел сломить ее, обидеть так, чтобы сбить спесь раз и навсегда.

А утром, стоило ее увидеть, как у меня перехватило дыхание от ее красоты. Какой-то неземной, притягательной.

А нужно ли ее ломать? Может ее ценность как раз в силе и уверенности, что никто ничего ей не сделает.

Я должен сделать выбор. Я хотел защищать ее, а не уничтожать.

Стоило сложить все развратные, аморальные мысли в глубокое подсознание с надписью: «Открывать запрещено». Осталось доказать девчонке, что она может мне верить.

Девять лет назад я успешно похоронил свои ошибки. С тех пор я не ошибался. Я не разошелся по швам и никогда не сдавался. И теперь не сдамся.

Рядом со мной Снежина былаа в безопасности. Вчера. Сегодня. Всегда.

Утром я позвал ее не для того, чтобы полюбоваться, а по результатам тестов на моем столе.

— Академические способности твоего уровня не могли остаться незамеченными. Теперь я лучше понимаю твою мать. Наша академия вряд ли сможет предложить тебе программу такого же уровня и интенсивности.

Мне было трудно признавать очевидное, но уровень Снежиной превосходил уровень программы в моей академии. Я ничего не мог ей предложить в альтернативу.

— Вам нужно было слушать мою мать, — если она и торжествовала при этом, то очень успешно скрывала.

— Объясни мне, почему из всех перспектив, открывающихся перед тобой, ты выбрала самую неприглядную? Все эти тусовки, пьянки, разгул. Ведь перед тобой открыты такие возможности!

— Какие? — усмехнулась Катя. — Мне не светит ни работа, ни карьера. Моя мама считает, что образованная женщина не станет хорошей женой в браке без любви, с мужчиной, который вдвое старше ее. Лучше всего полное подчинение и послушание. А для этого много ума не надо.

— Тогда зачем она дает тебе отменное образование?

— Потому что это часть репутации семьи. Ну и дополнительные знакомства с влиятельными родителями моих однокурсников. Но все это нивелируется тем, что она засовывает меня на год в вашу зачуханную академию, так ведь? — в Снежиной просыпается язвительность, и я ее понимаю.

— А что хочешь ты?

— Я хочу домой.

— Как это изменит твою жизнь против планов матери?

— Это изменит все! Дома я была на пути по своему собственному плану. Я изучала жизнь, экспериментировала с парнями, выяснял, кто я и чего хочу. Вот почему она послала меня сюда. По сути, она заперла меня в клетке, отгородила от всех. Я даже не могу выбирать себе одежду…

Она всхлипнула.

И не поспоришь. Ее мать четко распорядилась временем Екатерины в моей академии, поэтому вопрос о тесте на моем столе становился все более спорным.

Я хорошо знаком со структурой вопросов теста, потому что я владел фирмой, которая разработала экзамены, а во-вторых, я сдавал тесты сам. Много раз.

— За все годы, которые я провел в этой академии, я видел сотни тестов, которые попали на этот стол, — я постучал по бумаге. — Такие высокие баллы были только один раз.

— Чьи?

— Мои. Только мне удавалось ответить на такой высокий балл.

— Я не умная, если вы об этом спрашиваете, — она провела рукой по краю стола. — Это просто память. Если я что-то услышу или прочитаю, я смогу вспомнить это позже. Ничего особенного.

Ее интеллект выходил далеко за рамки запоминания, и тому, кто сказал ей другое, надо язык вырвать. Помимо запоминания, нужны причинно-следственные связи и логика! А в таком объеме информации только хорошая память ничего не решает.

— Тест измерял и когнитивные способности, математические навыки, пространственное восприятие и многое другое. Особенно впечатляют результаты по математике и логике, что больше связано с решением проблем, а не с памятью.

— Так вы собираетесь отправить меня на продвинутый курс или вернуть домой маме?

Меня предупредили, что она пошла не по тому пути, а мать хочет, чтобы дочь продолжала учиться. Я проверил. Мой первоначальные опасения, что она не успеет пройти годовую программу, развеялись как дым. Теперь, когда я знал, что Снежина опережает нашу программу и всех студентов здесь, мне придется приспособиться к этому и выдвать для нее индивидуальную программу.

— После обеда я читаю две пары. Ты будешь посещать эти лекции, а до того проводить со мной утро на индивидуальном обучении.

Она оживилась, и я догадывался о причине. Она уверена, что я ее билет отсюда.

Я расставил локти на столе и наклонился вперед.

— То, что ты проводишь каждый день со мной, не откроет возможности саботировать учебу. Более того, любые чувства, которые у тебя могут возникнуть ко мне — будь то презрение или желание — будут подавлены. Наши отношения останутся профессиональными, и любые попытки изменить это будут пресечены.

— Снова заставите меня задрать подол? — с серьезным лицом съязвила Снежина.

— Зависит от много.

— Да ладно! Вы хотя бы кого-то наказывали ремнем? Ну, кроме себя.

Я откинулся в кресле.

— Был один студент. У него было третье нарушение режима. Это серьезно.

Катя насторожилась:

— Залез за забор? Сожрал коробку печенья? Оголил член?

— Добрался до наркотиков и чуть было не изнасиловал студентку.

Она выпрямилась. Чужие подвиги ее впечатлили.

— Его на месяц отправили в глухую тайгу, где точно нет ни интернета, ни синтетической дряни. А из соседей — одни медведи, — сразу забил я гвозди в возможные диверсии с ее стороны.

— Да вы зверь! Меня тоже отправите к медведям?

— Почему? У тебя будет выбор. Ссылка или сидеть в подвале, куда тебе приносят хлеб и воду раз в день.

— Ужасно! Я думала, вы… Слухи про вас куда более романтичные, чем реальность, Игорь Александрович. Вы не зверь, вы монстр!

Я прикрыл рот, скрывая веселье. По ней непонятно было, смеется она или напугана. Но мне это очень нравилось.

Я подумал, что никогда не испытывал такого рвения к разговору со студентом. Ее быстрые насмешки и остроумные возражения заставляли меня напрягаться и думать. Учитывая ее результаты тестов, это было неудивительно. Она достойный соперник, несмотря на свой возраст.

Катя снова склонилась над моим столом. Ее взгляд прошелся от моих бедер к губами, прежде чем остановиться на глазах.

В ее любопытстве не было ничего нового. До нее об этом спрашивали сотни студентов и родителей. Поэтому, когда Снежина спросила, я был готов.

— Почему вы стали отшельником? Ректором? Почему вы не женаты, как все нормальные миллиардеры? И не давайте мне шаблонных ответов. Я уже знаю, что вы бывший миллиардер и самый завидный холостяк страны.

Это общеизвестно. Девять лет отшельничества не заставили забыть обо мне общество, а наоборот породили массу ненужных таинственных слухов.

Снежиной достаточно было ввести мое имя в интернет, чтобы узнать основные моменты моей жизни. У меня не было секретов, кроме одного…

Но он был похоронен вне пределов досягаемости интернета и без свидетелей.

— Я считаю, что каждый заслуживает второго шанса на более счастье. Там я был несчастлив, здесь мне хорошо. Почему? Ты не узнаешь никогда. Я не женат. Я дал обет безбрачия. От женщин слишком много проблем.

— Вы девственник? — ахнула Снежина, а мне пиздец как захотелось поставить ее на колени и продемонстрировать, что я умею делать своим членом со слишком смелыми девочками!

— Нет. Я вел достаточно разгульный образ жизни, пока не принял осознанное решение направить свою сексуальную энергию в другое русло.

— И вы подумали: «Почему бы мне не стать нищим, бесполым и бессердечным ректором?»

— У меня остались неплохой инвестиционные вложения. И учрежденная академия приносит намного больше, чем я планировал с нее получать. Я хотел делать людей лучше бесплатно. Но все снова пошло не по плану.

— У тебя была безграничная власть, но она тебе приелась. Бывает… Куда проще упражняться на нас, подопытных мышках.

Она медленно вдохнула через нос и прикусила внутреннюю часть щеки, понимая, что перешла границу.

— Все делают ошибки, Катя. И взрослые, и дети. Но если у первых нет шансов исправить свои ошибки и начать жить заново, то у детей он есть. Их просто надо направить. Показать, что можно жить по-другому. Ценить правильные вещи. Я не упражняюсь с вами, я даю вам шанс выбрать верную дорогу, о которой потом не придется сожалеть.

Я дал честные ответы, с одним важным упущением. Я не сказал ей про тот секрет, который унесу с собой в могилу.

— Так вот, что толкнуло вас стать отшельником, господин Шереметьев. Ошибка? Та, которую нельзя исправить? — она уперлась руками в стол и наклонилась ко мне. — То, что вы смогли начать жизнь с нуля не значит, что вы лучше знаете, что мне нужно в этой жизни. Я жажду другого!

— Что именно?

— Точно не погребения в этой сраной академии. Я хочу независимости, свободы, романтической любви. Вот что я хочу!

— Все это у тебя будет и без громких заявлений после выходаа из моей “сраной” академии. — Я собрал бумаги на столе и открыл свой ноутбук. — А теперь подотрем все, что ты тут наговорила. Бери ведро и тряпку, и стоя на коленях, вымой пол в этой аудитории.

— Чего?

— Нужно следить за культурой своей речи, Снежина. Обдумай наш разговор еще раз.

— Это наказание для дебилов!

— Не суди, да не судим будешь. Подумай над своим отношением к другим, о вопиющем неуважение. Ты знаете, где найти ведро и чистящие средства.

— Неуважение? — Снежина насмешливо засмеялась, отступая к двери. — Оно выглядит вот так: Иди ты в задницу! Сам мой свои полы!

Я встал со стула до того, как последние слова слетели с ее губ. Когда Снежина потянулась к ручке двери, моя рука уже была там и удерживала закрытой.

У нее перехватило дыхание, и она медленно повернулась ко мне. Ее взгляд упал на мои ноги и медленно поднялся вверх, украдкой бросив взгляд на мою грудь. Маленькое пространство между нами заставляла ее голову откидываться назад, пока я не увидел удивленно-испуганное лицо нашкодившей феи.

Воздух гудел от напряжения и неприязни.

Ее ресницы дернулись, но голубые глаза слишком смело смотрели на меня.

— Либо отправьте меня домой, либо трахните. Я не буду мыть ваши полы. Ищите другое наказание. Индивидуальное!

— Осторожнее, Снежина, — я протянул руку и схватил ее за горло. — Ты понятия не имеешь, о чем просишь.

Она напрашивалась перетащить ее на колени и приподнять задницу. Или этого жаждали мои внутренние демоны, нашептывая очевидное и такое желанное.

Словно читая мои мысли, Снежина сглотнула и побледнела.

— Когда закончишь здесь мыть полы, перейдешь в следующую аудиторию, и в ту, что напротив. Там тоже намоешь.

На ее лице дернулся мускул.

— Я не…

— Продумай, прежде чем сказать. На этом уровне шесть аудиторий. Но есть спортзал и другие этажи.

— Если я весь день буду играть в уборщицу, когда я буду учиться?

— Не беспокойся об этом. Я буду читать тебе вслух, пока ты работаешь.

Я замолчал, вглядываясь ей в глаза.

Снежина кивнула, я отпустил ее, но пока шла к кладовке, что-то обиженно бормотала, что я не смог разобрать.

Я не стал открывать учебник. Все лекции я знал наизусть. Только выдохнул тот жар, что вскипел в моей крови, чтобы не сдать себя голосом с потрохами.

Эта задиристая фея определенно станет моей гибелью.

В течение следующих четырех недель она тратила больше времени на обучение, стоя на четвереньках, чем сидя за столом. Пока она ползла с мокрой тряпкой по аудиториям, я сидел рядом с ней, читая лекции по физике, химии, современной истории и экономике, литературе и психологии.

Она не врала о своей памяти. Стоило ей что-то услышать, Катя могла воспроизвести это позже дословно. Каждый тест, который я потом ей давал, доказывал, что она усваивает мои уроки.

Однако единственное, чему она не могла научиться, так это покорности.

У Снежиной было несколько нарушений комендантского часа, но в основном, она постоянно нарывалась ртом.

Исключительная болтливая умница, за что и заслуживала свои наказания вместо поощрений. У меня сложилось ощущение, что ее единственной целью было досадить мне. Никто никогда не осмеливался разговаривать со мной так, как она, и никакое наказание не было достаточно суровым, чтобы удержать ее от новых колкостей в мой адрес.

Иногда я просыпался в поту, когда явственно видел ее, склонившуюся над моим членом и язвительно твердящую своим прелестным ртом одну и ту же фразу:

“Трахни меня. Трахни меня. Трахни…”

После четырех недель социальной изоляции, отказа от еды, психологического унижения и тяжелого труда я так и не решил, что же ей нужно.

Физическое наказание?

Порка?

Черт, неужели у меня не осталось никакого другого метода? Или все потому, что я сам жажду коснуться ней руками?

Это случилось только один раз. Месяц назад я позволил себе прикоснуться большим пальцем к ее губе. Это единственное легкое прикосновение вызвало волну извращенных, отчаянных желаний из самых темных уголков моего разума. С тех пор я держал руки при себе и пытался вытеснить свои черные мысли из головы.

Но если я прикоснусь к ней снова, если я познакомлю ее с моим темным желанием, это все изменит.

А пока наблюдение, как она ползает по полу на коленях, чертовски дразнило мою садистскую натуру. Я не забыл о вопиющем сексуальном символизме этого акта. А Снежина каждый раз молча утверждала, что ни один студент не должен преклонять колени перед преподавателем, потому что это извращение и сексизм.

Напрасный аргумент, пока она не желала исправляться. Если бы Катя стала более почтительной, то не стояла бы на коленях передо мной. Выбор был только за ней.

Я посмотрел на часы и прошел по пустой аудитории, скрипя зубами. Не успел выругаться, как Екатерина ворвалась в помещение.

— Я уже здесь! Хорошо, что я быстрая.

— Ты опоздала, — прорычал я, разрываясь между тем, чтобы выгнать ее или засунуть ей в рот что-то посущественнее слов.

— Ой, да ладно! — она взглянула на часы на стене. — Всего на две минуты. Вы же не такой педант, чтобы не простить меня за это?

Кое-что я полюбил в Снежиной безоговорочно. Это ее легкость, с которой она могла быть по-настоящему скромной и одновременно высокомерно-надменной. Ее редко заботило мнение других людей о себе, но по какой-то причине она не хотела, чтобы я увидел ее поверхностной или тупой.

Снежина понятия не имела, насколько далека в своих ожиданиях от меня, что только делало ее красивее, желательнее. Ей было невозможно остаться незамеченной.

И все же она моя студентка, вдвое моложе меня и совершенно не мой типаж.

Тем не менее она плотно удерживала мое внимание.

Прекрати это, Шереметьев!

— У тебя было сорок пять минут, — я обошел ее вокруг. — Завтрак закончился пять минут назад.

Я знал, где она пропадает каждый день. Я хотел, чтобы она это сказала вслух. Чтобы признала, что важнее меня и режима в академии у надменной и несгибаемой Снежиной есть маленькая слабость.

Она склонила голову, невинно глядя на меня. Я засмеялся.

— Строишь из себя наивную овцу, глупую дурочку, чтобы я не приставал со своими вопросами?

— Нет.

— Приятно знать, что ты выучили хотя бы один урок за месяц.

Ее голубые глаза смотрели на меня, вспыхивая огнем и тревогой. Она не доверяла мне и не собиралась открывать свой секрет.

А я хотел знать все о ней! Чем Снежина занимается каждую минуту, о чем видит сны, о ком мечтает, потому что я медленно, но верно сходил по ней с ума.

Я видел оставленные моей рукой призрачные рубцы на ее безупречной коже. Видел синюшное кольцо вокруг ее шеи от моих рук. Мой член растягивался, рвал и брал ее тугую дырку, сжимающуюся и текущую только для меня.

Я оторвал взгляд от ее шеи, прежде чем совершил что-то непоправимое.

— Простите меня, — выговорила Снежина, отступая. — Я подкармливаю птиц и летучих мышей. Иногда вместе с Дарьей, моей соседкой по комнате.

— Зачем?

— Она единственная моя подруга здесь, — пожала она плечами.

В течение четырех недель я наблюдал, как Катя ходит на прогулку. В выходные, когда ко всем приезжали посетители, она пропадала в парке целый день. К каждому за этот месяц обязательно кто-то приезжал, навещал, кроме Снежиной.

Никто не пришел повидать Екатерину, ведь я сам запретил встречи на ближайшие полгода. И ей было одиноко.

Если бы я задумался раньше над ее поведением и нахальством, я бы увидел и понял, насколько глубоко ее одиночество.

Оно началось гораздо раньше ее прибытия сюда. Снежину изоляцией уже давно не накажешь.

Может она у нее началась задолго до того, как Катю привезли ко мне. Что она на самом деле оставила в прошлом? Взаимолайки в соцсетях? Холодный особняк? Мир, в котором она осталась незамеченной, недооцененной и нелюбимой?

Две недели назад она перестала просить свой телефон.

— Возможно это вам кажется глупым, но животные благодарнее людей.

— Как так? Они говорят тебе спасибо?

— Им все равно кто я. Они меня не оценивают по положению моей семьи или по моему виду. Им все равно в кроссовках я или в вечернем платье. Им плевать сколько у меня подписчиков в соцсети… Если бы у людей были такими, мир стал бы другим...

Если бы у людей были сердца как у Екатерины Снежиной, моя вера в человечество воскресла бы.

В течение следующих нескольких часов она сдала несколько экзаменов, сходила на обед и просидела мои дневные лекции. Только в конце она закончила свой день наказанием, которое получила за опоздание этим утром.

Мытье полов ничему ее не научило, но я не делал скидок. Если она нарушила правило, она платит штраф. Я должен быть последовательным, иначе мои наказания перестанут иметь целительный эффект.

Через тридцать минут Снежина дошла с тряпкой до дальнего угла. Юбка задралась, но на этот раз я не отвел взгляд.

Она показала мне свой зад. Нарочно или случайно — уже не важно. Я залип на нижнем белье с высокими вырезами на ягодицах, повторяющее изгибы подтянутых молодых бедер. Полоса тонкого материала между ее ног прилегала к телу, образуя аппетитную долину от одной дырки до другой.

Я поерзал в кресле за столом, когда напряжение собралось ниже пояса и запульсировало на конце невыносимым желанием.

Эта проклятая юбка не могла сама по себе собираться вокруг ее талии. Теперь я подозревал, что зад Снежиной обнажил не ветерок из окна.

Она играла с опасностью, насмехаясь над зверем, соблазняя то, с чем не сможет справиться. Но каковы бы ни были ее намерения, мне снова придется сделать ей выговор.

Но я не мог подойти к ней, когда мой член стоял и голод бился в моих венах.

Поэтому я перевел взгляд на ноутбук, чтобы проработать завтрашний планы лекций. К тому времени, как Снежина закончила, у меня хватило самообладания и присутствия духа, чтобы разобраться с ней.

— Я закончила мыть пол, — она схватила ручку с моего стола и покрутила ее между пальцев. — Что теперь?

— Теперь мы разберем твое поведение.

— А что с ним не так?

— Ты отбывала наказание или пыталась привлечь мое внимание?

Ручка перестала вращаться.

— Я понимаю, что тебе хочется острых ощущений, но показывать себя своему преподавателю — это жалкая попытка быть замеченной, — я мрачно посмотрел ей в глаза. — Тебе так недостает внимания, что ты готова вывернуться наизнанку?

Она обошла стол, пока не остановилась рядом со мной в пределах досягаемости.

— Разве потребность во внимании грех? По-моему, она важна, чтобы не потерять человечность. Что такое брак без внимания супруга? Или ребенок без внимания родителей? Внимание это подарок друг другу. Разве нет?

Она стояла выше и смотрела на меня своими голубыми глазами.

Умными глазами.

Каждый день с ней похож на дикую поездку по серпантину. Я никогда в жизни не был так возбужден морально и физически.

— Ты не понимаешь, что внимание — это еще и привязанность?

— Конечно понимаю.

— А то, что показывать свою задницу преподавателю — это поиск негативного внимания?

— Мое тело вызывает у вас негатив? Или только мои трусики вам неприятны? Но вы уже видели их раньше. Даже требовали, чтобы я их вам показала. Но если они вам разонравились, я могу их снять.

— Не играй словами, Снежина! — мой голос хлестнул, как кнут, заставив ее отступить. — Когда ты плохо себя ведешь с единственной целью привлечь мое внимание, наказание перестает действовать как наказание. Я отпускаю тебя с последним предупреждением. Я больше не хочу видеть твое нижнее белье.

Я отвернулся к ноутбуку, подчеркивая, что разговор закончен.

Она задержалась на мгновение, я это слышал по ее дыханию, частому и поверхностному. Затем она резко пошла к двери. На пороге остановилась и оглянулась через плечо.

— Вы правы. Я одиночка. Мне нелегко найти друзей и обеспечить себя вниманием… привязанностью. Да, я ищу этой привязанности. Ищу у вас, потому что Даша и летучие мыши мне его не дадут. Того внимания, которого я ищу у вас.

— Стой! Ты говорила об этом с Валерией Сергеевной?

Она сделала испуганное лицо.

— Я не знаю ее, и мне не нужен консультант. Я не ее внимания хочу.

Я так и думал, что она именно это скажет.

— Хорошо, ты можешь поговорить со мной в любое время, по любой причине.

— Это очень ценно, — озорная улыбка скривила ее губы, когда она встретилась со мной взглядом. — Но не волнуйтесь. Когда мне хочется сдаться и приползти к вам на коленях, я вспоминаю, что легкие победы ничего не стоят. Как и быстрые поражения ничему не учат.

Без сомнения, она имела в виду наше противостояние. И возможно, мать, которая уже выбрала ей придурка, за которого Снежина должна выйти замуж.

Когда я провожал взглядом Катю, с высоко поднятой головой, я знал, что она сама будет принимать решения в своей жизни, даже если ей придется уйти из семьи.

Я бы переживал за нее, но никогда не встал бы у нее на пути.