Искушение для ректора

ГЛАВА 11

ШЕРЕМЕТЬЕВ

Внутри все оборвалось, когда она произнесла мое имя.

Моя фея превратилась в сломленного ангела.

Девять лет назад я бы уже затащил ее в тень и трахнул вот так — промокшую, дрожащую, убитую каким-то горем, задница которой покраснела от моих ударов. Ее юбка и сейчас скручена вокруг талии, лицо в грязи, а моему члену это определенно нравится, потому что он твердо стоит, сопротивляясь штанам.

Еще один урок о том, что некоторые привычки нельзя вытаскивать наружу.

Пусть я больше не монстр, но доверять мне по прежнему нельзя. Только не с Катей.

— Кто-то убил летучую мышь, — ее подбородок задрожал, но она упрямо сжала челюсть. — Делайте со мной все, что хотите, но пожалуйста, помогите найти ублюдка.

Мне уже позвонили из академии. Ее соседка Дарья и дежурный преподаватель. Поэтому я знал, что она придет к этим воротам, отделяющим территорию академии от моей личной. Я не сомневался, что Снежина сразу примчится ко мне. Больше здесь ей не к кому прийти.

— Я с ним разберусь, когда найду. А сейчас встань с земли.

Мне нужно было уберечь Катю от дождя и последующей простуды.

В общежитии все окна уже были темны, всех поднятых студентов отправили обратно в кровати. Я не мог отправить Снежину обратно, пока она в таком состоянии. Сначала надо выяснить причину. И утешить.

Я был не подходящим человеком для этого. В голову лезло только одно утешение с помощью моего члена. Но правильнее было накачать ее успокоительным.

Ну и себя заодно…

— Идем за мной, — я потянулся к обувной коробке, которую она прижимала к груди.

Но она увернулась.

— Я сама.

— Как хочешь, — я поднял ее на руки вместе с этой чертовой коробкой.

Когда нес ее к своему домику, она доверчиво уткнулась лицом мне в шею. Это было непристойно, но почему-то удивительно правильно. Пока нас никто не видел, я хотел, чтобы было именно так. Чтобы Снежина мне доверяла, а я считал, что все делаю правильно.

— Зачем ее убили? — она всхлипнула. — Зачем подбросили мне? Я не понимаю.

Испорченных людей слишком много. Я хорошо это знал. Я был одним из них и создал академию для таких, как я. Но я был уверен, что мои студенты уже не способны убивать, даже животных. Некоторые девушки до сих пор были под наблюдением психолога, но чтобы искать выход своей злобы в убийстве? Это явно психопатическое поведение, и тут нужен будет специалист посерьезнее.

— Зло нельзя объяснить, — я склонил над ней голову, пытаясь защитить от дождя. — Но оно не останется безнаказанным. Ни в этой жизни, ни в следующей.

Но чувство вины уже скрутилось холодом в моем животе. Если кого и надо было наказывать в этой жизни, так это меня.

Дождь прекратился.

Я внес Катю в дом и опустил на диван, не обращая внимание на стекающие с нее мокрые ручьи.

— Отдай мне коробку.

Ее пальцы разжались, и рыдание вырвалось из горла.

— Мне нужно посмотреть, что там.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что бушевало в груди Снежиной. Это было откровенное издевательство над ней. Забрать и зверски расправиться с единственным прирученным здесь другом. А ведь кто-то выследил ее, вычислил ее привязанность, чтобы наглядно расправиться.

Я отложил коробку в сторону и прижал дрожащую Снежину к своей груди.

Я грел ее теплом своего тела и одновременно доставал телефон из кармана. Отправив несколько быстрых сообщений, я отложил и его в сторону.

Катя все еще дрожала и с нее все еще текло.

Я медленно провел ладонью по шелковистой влажной коже ее бедра, добавляя себе мучения. Если бы я завел пальцы на несколько сантиметров выше, то достиг бы рая.

Я все еще дрожал от голодных, неудовлетворенных желаний, которые пробегали по каждому нерву в моем теле. Снежина сбежала из моей аудитории, но не из моих мыслей. Ни на секунду. И теперь, когда ее желанная задница прижалась к моему пульсирующему члену, я чувствовал себя помешанным на сексе, и терял контроль.

Я хотел увидеть рубцы на ее коже. Хотел их пощупать, укусить, зализать и добавить еще.

Только поэтому я сунул руку ей под юбку и фантазировал о том, как широко раздвинуть ноги и проткнуть ее такие же влажные и текущие дырочки. Она умоляла бы меня остановиться, что только подогрело бы трахнуть ее еще жестче.

— Игорь… Александрович? — она пошевелилась, явно накткнувшись на мою эрекцию. — Вы сейчас думаете не о летучей мыши, и как наказать убийцу?

Я думаю о тебе. Я всегда хочу тебя. Трахнуть. Даже когда ты убита горем.

— Думаю…. Думаю, с чего начать, — прохрипел я.

— Мне больно, — она провела рукой по моей мокрой щеке. — Успокой меня.

Но я ничего не мог сделать, чтобы забрать ее боль себе.

— Что ты хочешь, Катя? — а прикоснулся большим пальцем к ее щеке и проследил путь ее слез. — Скажи.

— Тебя…

Мои губы прижались к ее щеке, потягивая соленую влагу, пробуя ее горе и предлагая единственное утешение, которое я мог дать.

Обычно я ртом мало доставлял удовольствия студенткам, но я еще не забыл, как целовать женщину до бестолковости в голове.

Я согрел дыханием ее скулу, провел языком по изгибу, до мочки уха. Прикусил ее зубами. Задержался на уголке полных девичьих губ.

Катя приоткрыла рот, замирая на волосок от моих.

Вдох, выдох. Мы дышали вместе, зависая в состоянии между недопоцелуем. Всего миллиметр, и я могу взять ее, поглотить и никогда не отпускать. Не оставлять ее одну.

Я сам остановил ее, когда она решила преодолеть разделяющее нас расстояние вместо меня. Остановил, проклиная все на свете.

Катя убрала руку с моей груди. Я открыл глаза, а она посмотрела на коробку из-под обуви.

— Вы ее похороните? — она повернулась ко мне.

— Конечно.

— Спасибо.

Она снова выдохнула мне в рот.

— Катя… Мы не можем. Продолжения не будет.

— Знаю. Я просто…

Но договорить Снежина не успела, дверь хлопнула и раздались шаги.

В комнате появился Алекс в темном плаще, держа в руках спортивную сумку.

— Игорь, — начал он, но запнулся увидев рядом Катю, мягко улыбнулся ей и договорил: — Студентка Снежина.

Алекс поставил сумку на пол, подошел к нам и приподнял крышку коробки. Когда заглянул внутрь, нахмурился.

— Твою же мать... Кто-то доигрался. Извини за это. Недосмотрели.

Отрывисто кивнув, Катя прижала руку ко рту и отвернулась.

— Я вынесу это… Закопаю.

— Спасибо за помощь, Алекс.

Я отпустил его, он пожелал спокойной ночи и вышел. Я снова остался наедине со своим искушением, думая, чем могу ее отвлечь кроме секса.

— Хотите покататься?

Она ответила удивленным взглядом.

Я никогда не забирал студентов из академии. Ее мать категорически запретила выпускать ее.

Но поскольку мне не нужно было разрешение, а Светлана сама поручила опекать мне ее дочь, я мог частично, хотя бы сегодня, пренебречь правилами.

— Хочу, — она слабо улыбнулась, впервые за вечер, а может и за последние несколько недель. — Я очень соскучилась по нормальности.

Я вышел с Катей из дома и подвел к своей машине. К простой эконом-класса модели. Бюджетный автомобиль, не те роскошные тачки, которыми я владел в прошлой жизни.

Она даже не взглянула на машину и скользнула на переднее сиденье. Я перетянул через нее ремень безопасности и включил обогрев на полную, чтобы высохла ее промокшая одежда. Вскоре Снежина перестала стучать зубами.

Я повез ее к горному хребту за академией, где в темноте кружились стаи летучих мышей.

— Я уверен, здесь сотня этих прелестных созданий.

Она смотрела на их полет, слушала их крики. Ее грудь приподнялась от тяжелого вздоха, но Катя не заплакала. Вместо этого кивнула, и в уголке ее рта появилась улыбка.

Это глубокое, подлинное чувство облегчения было для меня в новинку. Я не помнил, чтобы когда-либо настолько понимал эмоции другого человека.

Ее я понимал. Она убедила себя, что ее дружок жив и летает сейчас где-то в ночном небе над головой, а в беду попал совершенно другой бедняга.

Как хорошо я ее понимал! Если бы я мог случайное убийство тоже списать на кого-то другого, я бы так и сделал. Но у нас со Снежиной абсолютно разные ситуации.

Но за три месяца ее присутствие стало необходимым мне. Я с нетерпением ждал каждой встречи, каждого дерзкого слова и неповиновения. Она всегда находила самые болезненные места и точечно попадала по ним со своим сарказмом.

Да, я злился, но еще восхищался. Да, наказывал, но вдобавок наслаждался. И я нуждался в ней. Каждый день.

Она была для меня всем, а я был для нее никем.

Я никогда еще не увлекался девушкой, почти девочкой, настолько, это меня это нервировало. Снежина умная, сильная и достаточно своенравной. Черт, она единственная, кто мог бы понять меня и принять таким, какой я есть.

А я боялся этого. Боялся прежде всего за нее.

Внезапно она стала рыться в своих карманах, достала смятый и промокший мякиш хлеба и выскочила из машины, расстегнув ремень. Я не успел отреагировать, когда она замахнулась и кинула в пролетающую стайку хлеб. Какой-то проворный мышонок спикировал и поймал угощение. Катя рассмеялась и послала воздушный поцелуй летучим мышам.

Что ж, это куда лучше, чем закапывать коробку из-под обуви в лесу.

Я дал ей время, которое нужно, и загнал в машину.

— Теперь просто прокатимся. Покажу тебе свое любимое место, — проговорил я, снова пристегивая ее ремнем и невольно задевая ее грудь и торчащие от холода соски.

Боже, какое искушение!

Она молчала, пока я выбирался на дорогу и мчал нас прочь от академии, забираясь глубже в тайгу и к горам. Там стоял мой охотничий домик, в котором я прятался, когда мои демоны лезли наружу.

Туда я не брал даже Алекса. Оставлял на него академию, забирал блистеры таблеток и три недели пил их и спал, заглушая в себе нарастающий гнев и агрессию. Снежину я тоже туда не поведу, но покажу ей уступ, с которого открывается невероятный вид на академию под огромным звездным небом.

Именно там мне пришла в голову идея выкупить землю и построить свой храм исправления. Одного домика мне было мало. Этим я никогда не искупил бы свой грех.

Мы остановились, я снял с себя куртку, вывел наружу Катю и накинул ей на плечи. Подвел к краю. Сначала было слишком темно, а потом из-за туч выглянула луна, и Катя ахнула.

— Игорь… — прошептала она.

Не задумываясь, я прижал ее к себе, грудь к груди, окутывая ее теплом своего тела.

Она прижалась щекой ко мне и вздохнула, любуясь простиравшимся видом. А мое тело окаменело. Наши бедра соединились. Ее волосы щекотали мне шею.

— Мне нужно кое-что сказать вам.

— Ничего не нужно. Молчи.

— Это важно, — она задрала свое лицо, почти подставляя мне губы. — Я знаю ваши правила. Когда вы найдете виновника, а это наверняка будет ваша фанатка, которая приревновала ко мне, то вы ее накажете…

Катя издала мучительный стон.

— Это сложнее сказать, чем я думала… — пожаловалась она.

Я подавил улыбку, зная, что ее острый язык ничто не остановит.

— Я не хочу, чтобы вы ее пороли, — выдала она, а я от этих слов сцепил руки за ее спиной сильнее. — Не шлепали, не заглядывали под юбку, и не…

— Катя, — предупреждающе попытался остановить ее я.

— Не прикасались к ней. У меня нет права просить вас об этом, но… Мне кажется, это не педагогично. Это слишком личное, что ли.

Я молчал, не зная как реагировать. Не хотелось признаваться, что это действительно личное, и что я сорвался только с ней. А Снежина как будто подслушала мои мысли.

— А я клянусь вам, что больше не буду вас преследовать. Ну может быть, только если мне захочется пообниматься, — она крепче прижалась ко мне. — Или поныть. Но я не буду больше ходить без трусиков, или пытаться переспать с вами, или провоцировать вас. Обещаю.

Я ждал, что придет облегчение, но ничего подобного. Я чувствовал, что Снежина опять обманула меня! Ведь я каждый день предвкушал наши наказания, черт ее возьми!

— То есть, ты исправилась? Больше никаких выкрутасов и вызовов?

— С чего бы это? — она запрокинула голову и фыркнула. — Не отнимай у меня единственное развлечение в этом захолустье. Я все еще собираюсь превратить твою жизнь в ад.

И она захохотала, прижимаясь ко мне непозволительно близко.

Невозможная.

Дерзкая. Но такая желанная. Может сделать этот день до конца исключением из правил? Если уж я начал нарушать их с утра, то зачем исправляться на ночь глядя?

Завтра проснусь и снова буду строго следовать им. А сегодня...

— Я редко наказываю ремнем, и только в тех случаях, когда другого выхода просто не было.

Ее глаза мерцали, когда Катя запрокинула голову, чтобы видеть меня.

— И это было так же возбуждающе? — прошептала она.

— С ними я ничего не чувствовал. Ни гнева, ни интереса. Только наказание.

Катя затаила дыхание.

— А со мной?

— С тобой я все чувствую.

Лунный свет осветил ее. Красота Снежиной была неземной. Я не мог вспомнить свое имя, когда она так смотрела на меня. Как будто видела больше, чем я показывал всем.

Слова замерли, так и не слетев с губ. А ведь мне много что было сказать!

Мы не можем.

Ты моя воспитанница.

Я вдвое старше тебя.

Тебе опасно связываться со мной.

Я зло.

Ты ангел.

Я сделаю тебе больно.

Нет, не так...

Я могу убить тебя!

Все причины, вся логика, правда и здравомыслие ускользнули из мыслей, когда она уставилась на мой рот. Стука сердца заглушал все звуки. Но я слышал наше прерывистое дыхание и видел соблазн ее пухлых губ.

Моя рука легла ей на шею, пальцы сжались. Я опустил голову, ловя ртом ее сладкий выдох. Он совершенно затуманил разум, дразня вкусом запретного.

От одного поцелуя ничего не будет. И уговаривать себя не пришлось.

Я не просто поцеловал ее. Поглотил и овладел. Раздвигая податливые губы и вторгаясь в лоно сладкого рта своим жадным и голодным поцелуем.

Девять лет я не прикасался к женщинам. Жар от ее губ ошеломил меня. У нее был вкус первородного греха, который я уже забыл, думал, что не помню. Но сейчас я целовал не просто неисправимую, избалованную девчонку, погрязшую в распутстве. Я целовал Еву, не познавшую ни страсти, ни соблазна.

И это пьянило похлеще вина.

Ее запах проник в мои легкие, и мои барьеры пали. Я и так держался сколько мог. В конце концов, она уже была моей.

Она была моей подопечной.

Я поцеловал ее со всем несдерживаемым голодом, который сжигал меня изнутри.

Катя невинно пыталась отвечать на мои поцелуи. Поглаживала мои губы и язык нетерпеливыми, неумелыми ласками. А я хотел сжечь еев том пламени, в котором сгорал сам.

Я сжал ее ягодицы и прижал к своим напряженным бедрам.

Ее стон прострелил позвоночник разрядом. Не осталось никакого контроля, только чистые инстинкты. Мне не надо было ничего объяснять. В поисках своей единственной, я неожиданно нашел ее в той, которая совершенно мне не подходила.

Нашел тогда, когда отрекся от любой связи с женщиной.

А сейчас я прижимался к ней, говоря своим телом то, что я не имею права объяснять словами. Я хотел ее тело, ее удовольствия, ее боли. Я хотел ее полностью, как бы неправильно это ни было.

— Игорь? — мое имя мольбой прозвучало от Кати. Голос дрожал от вожделения и тоски.

Это только усилило голод. Я умирал от желания ответить на ее призыв. Просто спустить молнию и вогнать в нее член до упора. Заставить кричать мое имя и просить освобождения.

Эта мысль привела меня в бешенство. Я поцеловал ее сильнее, глубже, желая больше. Сегодня, сейчас…

Но что-то было неправильным. Ее поведение было неправильным. Ее поцелуи были слишком невинными. Она вела себя в моих объятиях совсем не так, как веду искушенные девушки.

Пронзительная догадка отрезвила меня.

— Нет, — простонал я.

Я отстранился от Снежиной, борясь с желанием завладеть ею.

— Что случилось? Куда ты?

— В первый раз будет больно, — произношу я и как коршун слежу за ее реакцией.

Он дергает плечом:

— Ничего страшного, потерплю.

Я знал! Я так и знал!

Только… какого хрена девственница делает в исправительной академии?!

— Я был в секунде, чтобы лишить тебя девственности, как животное! — зарычал я, срывая я злость на ней.

— Но я не против! Я хочу этого! С тобой, а не с каким-то Тимуром, или другим придурком.

— Я не буду трахать тебя. Не сейчас. Никогда! Но если узнаю, что ты соблазняешь Тимура или любого другого придурка в этой академии, я выдеру тебя так, что целый месяц сидеть не сможешь. Ясно?

— Ты серьезно?

Снежина возмущена, но пусть не думает, что я буду шутить на эту тему.

— Абсолютно.

Она зажмурилась и отвернулась.

Я не двигался, пока сердце не пришло в норму, уже в привычном ритме отсчитывая удары. Я проводил Каю в нагретую машину, чтобы не стоять на диком холоде. И повез ее обратно.

Когда академия уже показался, Кая заговорила.

— Я не твоя фанатка, Шереметьев.

— Какое облегчение, — буркнул я.

— Нет, ты не понял. Я не пускаю по тебе слюни, не вздыхаю по прекрасному телу, подглядывая за тобой в окно…

— Значит все в порядке, — сухо ответил я.

— Ничего не в порядке! Потому что мне всего этого мало! Я не хочу твоего обожания, или чтобы ты просто трахал меня, — она посмотрела в окно и договорила: — Мне нравится, когда ты на грани. Нравится доводить тебя и видеть, как ты меняешься. Ты меня пугаешь, но это в тебе дико возбуждает. Я не хочу обычных отношений. Мне нравятся порки, наказания. Хочу, чтобы ты трахал меня как животное. Чтобы душил...

— Остановись! — процедил я, снова начиная заводиться.

— Не могу! — закричала она. — Кто мне вообще сможет дать такое, если не ты?

— Ты слишком молода, чтобы знать, чего хочешь, — прошипел я, стараясь напугать ее.

— А ты знал, чего хотел в восемнадцать?

— Да. Знал. Добивался и получал. Но именно из своего опыта советую тебе — не лезь в это. И не лезь ко мне!

Я остановился перед академией и вышел из машины. Снежина выскочила из машины не дожидаясь, когда я открою ей дверь. Я быстро позвонил дежурному преподавателю, чтобы он проводил Снежину до комнаты без всяких допросов. Уже далеко за полночь, ей нужно выспаться.

Когда я отключил звонок, Катя уже подошла к двери и оглянулась.

— Вы можете следить за мной или за Тимуром. Или вообще поставить слежку за всеми, у кого есть член в этой академии. Но я тоже умею добиваться и получать. Нравится вам это или нет, а я потеряю девственность в этой академии. Я вас не боюсь, хоть запорите меня потом. Я больше не буду с вами целоваться. Я дала вам слово, я его сдержу. Спокойной ночи, Шереметьев.

Снежина развернулась и скрылась за дверью академии.

А я стоял потерянный и злой. Я никогда не должен был пробовать ее губы на вкус. Не должен был узнать, что в Кате мне нечего исправлять. Она чиста.

Но я не жалел об этом.

Это был первый невинный поцелуй в моей жизни. Но теперь я должен поговорить с ее матерью. Я не понимаю, что Екатерина Снежина делает в моей академии для исправления?