Измена. Подари мне мечту

Глава 19

Крохи дней до отъезда Матвея пролетают, как мгновение. Хочется ухватить время двумя руками, прижать к себе и тихо шепнуть: не торопись… Но оно проскальзывает между пальцами, осыпаясь песком секунд.

Всё настолько идеально, что не может быть правдой. Разум ищем подвох, но его, вроде как, нет. При первом приближении – никакого, ни намёка даже.

Вывалив на Матвея горькую правду о себе, ожидала любой реакции. Моя грубость – лишь защита. Но Матвей мягко отодвинул её в сторону и снова обнял двумя руками, наполняя сердце теплом и… любовью?

Нет-нет, слишком рано о таком думать! Слишком рано!

Но что делать, если именно о любви я и думаю?

Постоянно. Когда смотрю на него. Когда он смотрит на меня.

Открытым взглядом, с искренней улыбкой.

Это не игра. Я чувствую, фальши нет.

Поэтому могу позволить себе чуть-чуть задуматься о будущем.

О новом счастье, которого не хочу бояться. Оно пока ещё опасливо топчется на пороге, не решается зайти в мою жизнь, но уже подглядывает в щёлочку, когда же я буду окончательно готова.

– Извини, я, правда, если бы мог, остался, – с чуть грустной улыбкой обращается ко мне Матвей, когда за персоналом закрывается дверь.

Его вещи уносят в машину, готовую умчать его в аэропорт. Рейсов до Питера сегодня нет, и Матвею пришлось арендовать частный борт, что для человека его положения, естественно, не проблема.

Он тянул до последнего, выбрал самый поздний из возможных вакантных слотов в аэропорту, но надо ехать.

Операция у отца, прогнозируемый исход которой – это рулетка: пятьдесят на пятьдесят, дело серьёзное.

Матвей не вдавался в детали их взаимоотношений с отцом, но по его виду итак было понятно, там что-то глобальное. Недопонимание, конкуренция, борьба, старые обиды? Любое… Надеюсь, когда-нибудь он со мной поделится, что же между ними произошло.

– Лети, конечно. Это действительно важно.

Матвей раскрывает объятья, и я шагаю в них, прижимаясь щекой к мягкой футболке, поверх которой накинут льняной пиджак.

– Я… я хочу попрощаться, если… – Матвея внезапно поражает сложность в формулировке мыслей. – Если что-то пойдёт не так. Хочу, чтобы у меня была возможность сказать пока или… хотя бы взять его за руку. Между нами много непонимания. Пропасть… если уж начистоту, но… ему нужна поддержка, а мне шанс не пожалеть ни о чём. Так я буду знать, что сделал всё возможное, чтобы помочь ему или… проводить в его последнее путешествие.

Вскидываю голову, смотрю в лицо Матвея. Он будто бы боится называть смерть смертью, поэтому и выбирает такие обороты. И за этим словно бы кроется нечто большее. Тема явно для него болезненная.

Поднимаюсь на цыпочках, касаюсь его губ своими: крепко-крепко, будто запечатываю финал нашей кипрской истории. До продолжения в Петербурге, конечно.

– Давай думать, что всё будет хорошо? – полувопросительно заверяю.

– А давай.

Мы какое-то время целуемся, пока на столе не щёлкает сотовый телефон, оповещая о новом сообщении. Так не хочется разрывать объятий. Матвей чуть ли не рычит от недовольства.

– Прости, – он отходит, берёт его и смотрит на экран, затем чуть хмурится, что-то пишет в ответ.

Настроение его меняется, и я мигом напрягаюсь.

– Что-то серьёзное?

– Нет.

Он качает головой, и внезапно раздаётся звонок. Теперь звонит телефон в его кармане. У него две трубки: одна для личных, вторая для рабочих дел. Я уже успела подколоть его на этот счёт. Сказала, что у мега-делового человека аж два телефона, на что Матвей с разочарованным вздохом заметил: а у счастливого ни одного.

– Слушаю, – чуть нахмурившись. – Нет, без меня не начинайте. Я же передавал время прилёта. Из аэропорта сразу к вам.

Ему что-то отвечают, Матвей постукивает первым телефоном по столешнице, затем кладёт его и, продолжая общаться, по-видимому, с врачом, выходит на террасу.

Обхватив себя руками, со вздохом смотрю Матвею вслед. Ему тяжело. И мне тяжело отпускать его от себя. Всё-таки надо было уезжать вместе, но это Матвей настоял, чтобы я осталась. Одна в этом шикарном сьюте, где всё напоминает о нас. Форменное издевательство!

Ладно… прекрасно понимаю, что ближайшие пару дней ему точно будет не до меня. Поэтому буду скучать под солнцем здесь, а не под хмурым небом на родине.

В дверь деликатно стучат, это пришли за Матвеем. Пора.

– Секунду, – говорю персоналу и иду в сторону панорамного окна.

Взгляд скользит по столешнице, где по-прежнему экраном вверх лежит одна из двух трубок Матвея.

Я бы прошла мимо… Я бы ни за что не стала рыться у него в телефоне… Я бы и внимания не обратила, но… Экран не успел потухнуть и палец рефлекторно коротким касанием оживляет его. Потому что мне надо проверить, не обман ли зрения у меня.

Нет… не обман.

Хотя лучше бы это был именно он.

Я внезапно теряю способность дышать. А где-то там в ушах раздаётся громкий звон стекла. Так рушатся надежды. И вера…

Чужая переписка. Чужое фото.

Тонкий стик и две полоски на нём. Стик, который держат чьи-то пальцы с идеальным ярким алым маникюром.

«Он твой, ты не понял?»

Нет ответа.

«Тебе нечего сказать, что ли?»

Нет ответа.

«Ну что? Матвей, не молчи? Что мне делать?»

И, наконец, короткое «Что хочешь» от него в конце.

Голос Матвея доносится с террасы, а я, словно преступник, которого вот-вот поймают, отшатываюсь от стола и, накрыв рот рукой, отхожу в сторону. Прикусываю ребро ладони, чтобы ничего не сказать. Боль от зубов, погрузившихся в кожу, отрезвляет. А ведь в ушах шумит. Ещё как шумит…

– Матвей? – зову его негромко, стараясь сохранять голос ровным. – Там… там пришли уже.

Он, конечно, меня слышит. Отвечает коротким «спасибо» и вскоре сворачивает разговор.

Бросаю опасливый взгляд в сторону стола и телефона, но экран уже окончательно погас. Тёмный дисплей, словно чёрная дыра, таит сотню невысказанных вопросов.

Да. Я ничего не говорю. И не стану.

Самая главная причина – Матвей и операция его отца. Ему сейчас не до разборок, не до выяснения отношений. Надо лететь, и это сейчас важнее всего. Я просто не буду вносить неразбериху в его жизнь и мысли, когда ему итак непросто. Надо думать о более серьёзных вещах, потому что нет ничего серьезнее, чем здоровье родных, вне зависимости от размера кошек, которые между ними пробежали.

– Так не хочется уезжать, – в очередной раз сообщает он.

Его голос звучит над моей головой, а ладони снова ложатся мне на плечи, разворачивают и привлекают в объятья. На которые я отвечаю. Мне сложно сейчас смотреть ему в лицо; кажется, на моём всё написано. А вот уткнуться носом в плечо и сделать вдох поглубже, чтобы ухватить крупицу ускользающего счастья – это где-то на грани последнего желания перед расстрелом.

– Всё будет хорошо, – говорю это больше для себя, чем для него.

– Я позвоню вечером.

– Я не буду спать, дождусь, – обещаю.

Ему нужна поддержка, я её дам. А дальше… дальше, видимо, всё.

Вероятно, если спрошу в лоб про сообщение, он скажет правду. И мне от этого нелегче. Потому что вопрос детей для меня очень болезненный и тонкий. Мне не понять, что значит его «делай, что хочешь». Даже если одна из его любовниц или девушек на одну ночь, а, вероятно, так и есть, залетела, вопрос что делать совсем не стоял бы для меня.

Но он мужчина, а я… я мыслю иначе.

И вот опять мы возвращаемся к возможному будущему. Гипотетическому десятилетию нашей совместной жизни и сюрпризу, подобному тому, что мне подкинул Рома.

Я этого не вывезу. Второй раз точно нет.

И всё-таки мы с Матвеем разные. В отношении детей уж точно.

– Руза, что-то не так? – улавливает он моё настроение.

– Просто печалька в глаз попала, – отшучиваюсь. – Так классно проводили время, хотелось бы, чтобы этот отпуск и наши выходы в свет не заканчивались.

– А я тебе и в городе могу выход в свет устроить. Скоро Бизнес-фест. Составишь мне компанию? Там будет званный вечер, столики с вином и закусками, интересные спикеры, я в смокинге.

– Последнее звучит особенно заманчиво. Я подумаю.

– Не ломайся, соглашайся. Будет много интересной и полезной информации.

Матвей отстраняется, чтобы наклониться и поцеловать меня на прощанье.

Смотрю ему в глаза и молю, чтобы последние минуты оказались сном, но мягкий прощальный поцелуй указывает на реальность происходящего.

Матвей подхватывает второй сотовый со столешницы, ещё раз целует меня и уходит, тихо прикрыв за собой дверь.

По обоюдному согласию я его не провожаю. Ни до трансфера, ни до аэропорта. Мы договорились встретиться в Питере, но теперь… даже не знаю. А надо ли? Что-то сказать определённо придётся. Как-то объясниться. И не позволить ему переубедить меня.

Напиваться – плохая идея.

Не буду… но немного заполирую печаль. Беру бокал, беру вино, иду на террасу. Там за деревьями шумит море. Сажусь в плетёное кресло и делаю глубокий вдох, который совсем не отпускает напряжения.

У меня ещё будет время поспорить с собой. Отказаться от мысли прервать общение с Матвеем. Это всё сердце виновато. Оно, слабое, просит. Но разум уже подсказывает, как действовать дальше. И что так будет лучше для всех.

***

Пару дней до отлёта мне удаётся спокойно общаться с Матвеем. Он звонит нечасто, занят делами, сообщает самое главное. С отцом всё в порядке, операция прошла успешно, но есть ещё критический период, который надо пережить.

Так что я, стиснув зубы, молчу. В этом критическом периоде Матвею нужна поддержка, а не претензии с моей стороны. Хотя и не претензии это вовсе. Правда жизни, которую я итак понимала. Не сейчас, так потом бы что-то вылезло.

Одна часть разума говорит, что я больна, принимая решение отказаться от мужчины, к которому во мне со сверхсветовой скоростью развились романтические чувства, другая, более логичная, с важным видом кивает, приговаривая: так правильно, придерживайся своего решения.

– Я бы хотел тебя встретить по прилёту, но мне срочно надо уезжать в другой регион. Давай я пришлю машину? – с досадой говорит Матвей.

А я думаю, что это к лучшему. Не смогла бы я встретиться с ним лицом к лицу сейчас и промолчать.

– Не надо, я девочка взрослая, такси вызову.

– Руза, это мелочь, – уговаривает. – Обещаю, водитель увезёт тебя по адресу, а не в мой «замок».

– Чтобы запереть в башне на веки вечные, – приговариваю и сдаюсь: – Ладно, присылай.

Возвращение в Питер буквально за несколько часов снимает весь эффект от отпуска. Дорогой автомобиль бизнес-класса несёт меня домой. В телефоне голосовое от Матвея. Он улетел в Сургут решать дела. Сейчас, когда, по его словам, возможны новые диверсии на производстве, он держит весь процесс в своих руках.

Матвей говорит, что скучает и очень ждёт встречи.

А я думаю: «Писала ли тебе та девушка с двумя полосками или проблема уже решена?»

Проблема… Мне бы такую проблему! Но не дано…

Вечером приезжает мама, чтобы долго и нудно рассуждать про Романа, сетовать на поредевшие суммы средств на своих счетах, считать расходы и предлагать совсем уж нереальные выходы из сложившейся ситуации.

– Мам, – пресекаю её на полуслове, когда она начинает размышлять о продаже недвижимости и переезде во что-то более скромное. – Я не буду жертвовать качеством твоей или своей жизни. Успокойся, пожалуйста.

Но она, словно бешеный поросёнок, мечется по кухне и приговаривает:

– Как? Как мне успокоиться?

– Не знаю, – огрызаюсь. – Возьми себя в руки. Это я замужем за уродом, который облапошил всю нашу семейку.

Мама останавливается, раздуваясь от возмущения:

– Не вини отца в его доверчивости.

Закатываю глаза. Понеслось.

– Я не виню. Сама была излишне доверчивой.

– Дочь… ну прости, – мама меняет тактику, подходит, чтобы обнять. – Это всё от нервов. Я не хотела ругаться.

Обнимаю её, киваю, думая, как мне не хватает надежного плеча, в которое можно было бы уткнуться. Но мама у меня слегка инфантильна, после ухода отца искала опору в Романе, сыгравшем на её доверчивости, а теперь вот во мне. И только у меня нет опоры, кроме меня самой.

Матвей звонит каждый день, а я… я начинаю пропускать его звонки, размышляя, удастся ли всё свести на нет лёгким игнорированием? Или нам придётся поговорить?

Можно сказать, что нам стоит оставить короткий курортный роман там, где он случился, но запал у Матвея силён. Поэтому без правды не обойдёшься.

Какая-то часть меня тихо потирает руки от того, что интерес Матвея не гаснет с прилётом на родину.

Значит ему нужно было от тебя что-то большее, чем трах, – утверждает внутренний голос.

Мысль, вопреки всем разумным доводам, греет. И делает ситуацию ещё более тяжёлой.

Ведь день пропускаю его звонки, но ближе к вечеру снимаю трубку.

– Руза, у тебя всё нормально? – с подозрением начинает он.

– Всё стабильно, – выдыхаю.

– Ты была занята? К юристам ездила? Написала бы, когда лучше перезвонить, если не можешь разговаривать.

Делаю глубокий вдох, решаясь.

– Когда перезвонить, Матвей? Да… лучше никогда.

Молчание затягивается. Видимо, последняя фраза проходит долгую мыслительную обработку. Обычно словоохотливый Матвей теряется.

– Так… – с горьким юмором, наконец, оживает он. – Вопреки твоему утверждения, видимо, не всё нормально.

Молчу.

– Тебя нельзя оставлять одну ни на один день. Я вернусь послезавтра и поговорим.

– А чего не сейчас?

– По телефону, мне кажется, это не будет эффективно.

Возможно, он намекает на поцелуи и что-то большее в качестве убеждения.

Набираю в лёгкие воздуха и ухаю с головой в правду.

– Почему же? Кто-то о беременности тебе по телефону сообщает и… это очень эффективно!

Секунда. Другая. В трубке междугородние помехи слышны так отчётливо, будто мы разговариваем по доисторическому телефону, а не по сотовой связи.

Наконец, Матвей отвечает:

– В телефоне моём рылась?

В его голосе нотка разочарования, а я моментально захлёбываюсь от возмущения.

– Что? Что? – вопрошаю со смешком. – Я не роюсь в чужих телефонах!

– Я понимаю. Женское любопытство.

– Я не настолько любопытна, чтобы нарушать чьи-либо границы! И… и вообще, хватит переводить тему. Не об этом разговор! Но если хочешь знать, твой сотовый лежал на столе и фотку с тестом на беременность на весь твой супер-широкий экран было сложновато не заметить! – выплёвываю на одном дыхании. – Я б тебя поздравила. Да ты, насколько помню, не рад.

– Это не мой ребёнок.

– Закономерно. Другого ответа и не ожидала.

Разве кто-то сомневался, что он будет всё отрицать?

– Это серьёзно не мой ребёнок, – повторяет с железобетонной уверенностью.

– А ей ветром надуло? Это не одна из твоих любовниц? Номером ошиблись?

Ирония из меня так и брызжет.

Сажусь на диван, щёлкая пальцами и подбирая слова. А у самой ком в горле. Огромный такой ком. И проклятые солёные капельки в уголках глаз. Моргаю и пелена наползает на зрачок. Комната плывёт в потоке готовых обрушиться на мои щёки слёз.

– Нет, не ошиблись. Это лишь способ меня развести…

– А говорил с проститутками не спишь.

– Руза, – тянет Матвей, потом чертыхается. – Малыш, это не мой ребёнок. А она не проститутка, просто очень меркантильная девушка. Поверь, я предельно аккуратен. Всегда был. В любом случае, какое это имеет к нам отношение? Это всё было до того, как я тебя встретил.

– Неважно.

– А что важно?

– Ты даже не понимаешь, что важно! – почти кричу я.

Матвей шикает на меня, но очень нежно. И от нежности этой мне совсем худо. Мне кажется, я рушу счастье собственными руками, но не могу иначе. Матвей циничен, и цинизм этот может в будущем сыграть против нас. Я не знаю его. Я не уверена, что он тот, кто нужен мне. Не уверена, что он тот, с кем я буду счастлива долго. На короткую интрижку у меня нет душевных сил. Пусть лучше будет воспоминание о приятном отпуске. Я не могу влезать в его проблемы, когда в жизни полно своих. Сегодня одна с двумя полосками, завтра другая, сколько их будет? А потом ему захочется того, чего я не смогу ему дать. Детей.

– Руза, я вернусь и поговорим. Пожалуйста. Верь мне.

– Не могу. Даже если это так. Там… много чего… Прости. Нам лучше закончить, пока это не стало чем-то более серьёзным.

– Я бы повторил миллион раз, если надо. Это уже стало очень, Рузанна, очень серьёзным.

Испугавшись, я бросаю трубку. Потом быстро перевожу телефон в режим полёта, чтобы никто не смог до меня дотянуться.

Я плачу… плачу даже сильнее, чем в тот день, когда меня предал Рома.

С годами чувства к мужу притупились, после позора на юбилее осталась лишь глухая обида.

С Матвеем всё остро… И вырывать его из сердца придётся мучительно долго.

Ночью меня будит звонок домофона. Я сажусь и щурюсь в темноту, голова раскалывается, как после бурной пьянки. Это всё последствие часового плача, нет, истерики! После которой я вырубилась тут же на диване.

Когда мечты разбиваются – это очень больно.

Провожу рукой по растрёпанным волосам, домофон снова выдаёт птичью трель. Почему я не удосужилась и его выключить?

Поднимаюсь и практически шаркаю к двери. Нажимаю кнопку, на экране появляется видео. Там мой почти экс-благоверный. Рома. Стоит у парадной, упирается рукой в дверь.

– Сколько времени? – бормочу, растерянно оглядываясь.

Судя по темноте, глубокая ночь. На видеофоне нет часов, а сотовый остался валяться где-то под диваном, куда я его запихнула в сердцах.

Нажимаю кнопку громкой связи.

– Чего надо?

– А ты, Рузочка моя-я-я, сама любезность… да-а? – заплетающимся языком выдаёт Роман. – Когда замочки-то успела-а поменять?

Откашливаюсь в кулак, чтобы осипший от слёз голос пришёл в норму.

– Ты звучишь, как зэк со стажем. Иди протрезвей.

– А не-е-е хочу-у-у, – тянет Рома. – Впусти меня, разговор есть.

Мне смешно… Чего это все хотят со мной сегодня говорить!?

– Ага, разбежался. Чего пришёл? Анюта выгнала? Иди к мамочке Вадички. У тебя домов много. Про мой забудь.

– Ты пока моя жена-а-а, – с обиженной детской интонацией утверждает Рома. – Я хочу к жене.

– Хоти… всего доброго! – прощаюсь я и отключаю связь.

И звонок на случай, если Рома прорвётся в парадную.

Прежде чем заснуть, я снимаю режим полёта в телефоне и пишу Ане, чтобы приехала, забрала своего жениха. И Ярославу пишу, чтобы утихомирил своего сотрудника.

Потом с чистой совестью перевожу на беззвучный и плетусь в спальню.

– Достали все, – бубню сквозь зубы.

Когда злишься, даже как-то легче. Злость – она помогает не рассыпаться на мелкие осколки, из которых потом едва ли что-то соберёшь.

Утро наступаешь слишком быстро. А вместе с ним приходят дела: юристы, поездки, разговор с мамой, борьба с собой, чтобы не прочитать, чего за прошедшие часы мне понаписал Матвей. А ещё звонок Ярослава, на который я по какому-то сиюминутному импульсу отвечаю.