Кровь и Белые хризантемы

Глава 13: Доверенное лицо

Возвращаясь в свои покои, Вайолет всё ещё чувствовала лёгкое дрожание в кончиках пальцев — отзвук магии и мощного осознания. В ушах звенела тишина после бури, но внутри бушевало море возможностей. Она прикоснулась к двери, уже представляя, как сядет с трактатом и будет искать схемы, которые можно применить к…

Дверь резко отъехала сама, и её втянули в тёмную комнату. Сильная рука захлопнула дверь у неё за спиной, а вторая вцепилась в её запястье, прижимая к грубой, нагретой телом ткани его камзола. Воздух был густым, спёртым, пропитанным запахом его кожи, пота и того дикого, непокорного электричества, что всегда вилось вокруг него словно гроза.

Лео.

Он не говорил ни слова. Его дыхание было тяжёлым и прерывистым, глаза в полумраке горели не яростью, а чем-то более древним и неуправляемым — одержимостью, страхом, голодом. Он смотрел на неё так, будто видел впервые, и в то же время будто пытался впитать её образ навсегда, запечатать в себе.

--- Ты… — его голос сорвался на низкий, хриплый шёпот. — Ты была там. С ним. С этим… зверьком.

Его пальцы впились в её запястье, не оставляя синяков пока, но обещая их. Его тело было сплошной линией напряжения, прижимающей её к двери.

— Все смотрели на тебя. Все чувствовали этот запах. Мой запах.

Он втянул воздух носом, и по его лицу пробежала судорога, смесь наслаждения и агонии.

— Ты не понимаешь? — он прошипел, и его горячее дыхание обожгло её губы. — Ты не можешь… Ты не имеешь права. Это… это только моё. Только для меня.

Он говорил не о ней. Он говорил о её даре. О её спокойствии. О её силе. Он видел, как она отдала крупицу этого другому, и это свело его с ума ревностью, жгучей и животной.

Он не ждал ответа. Его губы нашли её в полумраке. Это был не поцелуй, а акт поглощения. Грубый, властный, без просьбы о разрешении. Его язык вторгся в её рот, вкус его был знакомым — диким мёдом, дымом и сталью. Он вёл её, отступая вглубь комнаты, к кровати, не разрывая контакта, словно боялся, что если он отпустит её хотя бы на секунду, она растворится, уйдёт к кому-то ещё, кто тоже захочет её тишины.

Они рухнули на покрывало. Его руки не срывали одежду — они снимали её с методичной, почти ритуальной яростью. Его пальцы развязали шнуровку её лифа с неприличной ловкостью, грубая ткань её платья с шелестом поддалась, обнажая кожу, которую он тут же покрывал влажными, жгучими поцелуями. Он перевернул её, усадив сверху на себя, его сильные руки сжимали её бёдра, направляя, пальцы впивались в нежную кожу под тонкой ткань исподнего.

— Только я, — хрипел он, глядя ей прямо в глаза, его золотые зрачки пылали в темноте. Его свободная рука расстёгнула его собственные штаны, высвободив его напряжённый, горячий член. — Только для меня. Никогда — для других.

Он помог ей опуститься на него. Его вторжение было резким, заполняющим, вышибающим дух. Он вошёл в неё глубоко, одним точным движением, заставив её ахнуть от внезапности и интенсивности ощущений. Но он не позволял ей отстраниться, не позволял привыкнуть. Он держал её за талию, задавая медленный, почти невыносимый ритм, заставляя её чувствовать каждый сантиметр, каждую пульсацию, каждый его нерв. Это было не утоление желания. Это было помечение территории, акт утверждения власти и отчаянной мольбы одновременно.

Его губы обжигали её плечо. Он оттянул ткань платья зубами, обнажив ключицу, и приник к коже с животным вожделением. Сначала он просто целовал её, чувствуя, как бьётся её кровь у него под губами. Затем — его губы сомкнулись, и он укусил. Не игриво, не нежно. Резко, до хруста, до острой, сладкой боли, до металлического привкуса крови, выступившей на его языке.

Он застонал, низко и глубоко, прижимаясь к ране, втягивая её кровь, её сущность, её аромат хризантем, смешанный с солью и железом. Его бедра продолжали двигаться под ней, медленно и глубоко, каждый толчок доводя её до края, но не позволяя упасть.

— Моя, — просипел он, и в его голосе звучала не ярость, а отчаянная, искажённая страхом мольба. Его зубы снова впились в её кожу, чуть ниже, оставляя новый кровавый отпечаток. — Твой вкус… твой запах… только мои. Всегда.

Он двигался внутри неё с той же неистовой, сосредоточенной медлительностью, его руки скользили по её бокам, оставляя на коже красные полосы, его губы и зубы исследовали её шею, плечи, грудь, оставляя синяки и следы от зубов, будто пытаясь впитать её через плоть, сделать частью себя, чтобы никогда не потерять. Каждое прикосновение было одновременно болью и обещанием, унижением и обожествлением.

Она не сопротивлялась. Её собственная магия бушевала в ответ на его отчаяние, не успокаивая, а усиливая ощущения, превращая боль в странное, извращённое единение. Она чувствовала его страх, его животный ужас перед потерей, и это рождало в ней не жалость, а жгучую, почти материнскую потребность унять эту боль любым способом. Даже таким. Она обвила его шею руками, её пальцы впились в его влажные от пота волосы, и она сама начала двигаться навстречу, встречая его медленные, глубокие толчки, чувствуя, как её собственная кровь разгоняется, отвечая на его яростный зов.

Когда он достиг кульминации, это был не крик, а сдавленный, глубокий стон, больше похожий на рыдание обречённости. Он вжался в неё, его тело напряглось, а затем обмякло, налилось свинцовой тяжестью. Он излился в неё горячими волнами, его пальцы всё ещё впивались в её бёдра. Он лежал, уткнувшись лицом в её шею, его дыхание было горячим и неровным. Он всё ещё держал её, не отпуская, словно так и заснул бы.

Прошло несколько минут. Дрожь в его теле постепенно стихла. И тогда он заговорил, его голос был глухим и разбитым, прямо у её уха.

— Он начинается.

Она не поняла, её сознание ещё плыло в тумане эндорфинов и боли.

— Что? — прошептала она, её собственный голос был хриплым.

— Приступ. — Он сжал её ещё сильнее. — Прямо сейчас. Я чувствую… знакомое давление. Жар. Он подползает.

Он говорил не о ярости. Он говорил о страхе перед ней.

Раньше в такие моменты он бы оттолкнул её. Заперся. Зарычал. Попытался бороться в одиночку.

Но сейчас он лежал с ней, обнажённый, уязвимый, покрытый её кровью и своим потом, и говорил об этом. Прямо. Без прикрас.

— Помоги, — выдавил он. Это не был приказ наследника. Это была просьба. Отчаянная, искренняя, лишённая всякой гордости. — Пожалуйста. Не дай ему… не дай мне…

Он не договорил. Он боялся сказать «не дай мне сделать тебе больно». Потому что синяки и следы зубов на её коже уже говорили сами за себя.

Вайолет замерла. Это был тот самый момент. Момент выбора. Войти в клетку.

Она медленно высвободилась из его объятий. Он напрягся, ожидая, что она уйдёт. Но она лишь приподнялась на локте и посмотрела на него в полумраке. Затем её рука потянулась к его виску.

Она не просто прикоснулась. Она закрыла глаза и настроилась. Вспомнила «ноту» дракончика. Вспомнила схемы из трактата. Она искала не ярость. Она искала источник — ту самую фальшивую, дрожащую от страха и боли струну в симфонии его крови.

И нашла её. Она вибрировала, грозя сорваться в хаос.

Вайолет не стала давить на неё. Не стала пытаться заглушить. Она просто… коснулась её. Легко, точно, послав вдоль этой струны волну своей тишины, своего понимания. Не «успокойся», а «я здесь». Не «перестань», а «я чувствую твою боль».

Лео вздрогнул всем телом. Его глаза расширились от изумления. Это было не похоже на прежние разы. Раньше её прикосновение было похоже на ледяную воду, гасящую пламя. Сейчас… сейчас это было похоже на то, как если бы пламя внезапно обрело форму, направление, контроль. Оно не гасло. Оно подчинялось.

Напряжение стало спадать с его тела не рывками, а плавно, как отступающий прилив. Горячий жар в его жилах сменился ровным, мощным теплом. Он глубоко вздохнул, и это был первый по-настоящему полный вдох за долгие часы.

Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни страсти, ни одержимости. Было шокированное, бездонное недоумение.

— Что ты сделала? — прошептал он.

— То, что должна была делать с самого начала, — так же тихо ответила она. — Не боролась с твоей бурей. А направляла её.

Он медленно сел, не отрывая от неё взгляда. Воздух между ними трепетал от чего-то нового. Хрупкого. Важного.

— Значит, — он произнёс слова медленно, обдумывая каждый слог, — наш договор… он может быть другим.

— Каким? — спросила она, её сердце заколотилось.

— Не «я — твой господин, а ты — моё лекарство». — Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пыль. — А… «я — буря, а ты — мой штурман». Союзники. — Он посмотрел на неё, и в его глазах впервые за всё время появилось нечто, отдалённо напоминающее уважение. — Ты согласна?

Вайолет посмотрела на синяк на своём запястье. На следы от его зубов на плече. А затем — в его глаза, где буря наконец утихла, уступив место ясности.

— Я согласна, — сказала она. — Но союзники — это не собственность. То, что только что было… это было не про союз.

Лео нахмурился, тень прежней угрозы скользнула по его лицу.

— Я что, должен был позволить тебе раздавать моё спокойствие всем желающим? Как конфетки? Ты принадлежишь мне. Это факт.

— Факт? — её голос дрогнул, но не от страха, а от нарастающей горечи. Она села, прикрывшись простынёй, чувствуя, как на плече проступает багровый след от его зубов. — Ты действительно не понимаешь? Ты не «владеешь» мной, Лео. Ты нуждаешься во мне. И это не одно и то же. То, что ты делаешь… это не желание. Это паника. Ты кусаешь меня, как загнанный волк кусает свою лапу, попавшую в капкан.

Он замолчал, её слова, казалось, достигли цели. Он смотрел на синяк на её запястье, который сам же и оставил, и его взгляд стал отстранённым.

— Они все будут хотеть тебя, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та самая, сырая уязвимость, что была во время приступа. — Увидев, что ты можешь… они все приползут. С своей болью. Со своими ранами. И ты… ты будешь помогать им. Потому что ты не можешь иначе. А я… — он сглотнул, — я останусь в стороне. С своей чудовищной, неудобной болью, которую никто, кроме тебя, не может вынести. И ты предпочтёшь их. Потому что их легче исцелить.

В его словах было столько детской, искажённой страхом логики, что у Вайолет перехватило дыхание. Его ревность была не собственничеством тирана. Это был ужас заброшенного ребёнка, который нашёл единственный источник тепла и боялся, что его отнимут.

— Ты идиот, — выдохнула она, и в её голосе не было злобы, лишь изнемождение. Она потянулась и прикоснулась пальцами к его сжатому кулаку. — Разве то, что только что произошло, между нами, похоже на что-то лёгкое? На что-то, что я могу «предпочесть» кому-то ещё?

Он взглянул на её руку на своей, затем на её плечо.

— Я причинил тебе боль.

— Да, — согласилась она без колебаний. — И мы ещё вернёмся к этому. Но это — между нами. Это — наша война и наше перемирие. То, что было с дракончиком… это было применение силы. Практика. Это не отняло у меня ничего, что принадлежит тебе. Это дало мне понимание, как помочь тебе. Не быть твоим громоотводом, а стать твоим… проводником.

Он медленно, почти нерешительно, разжал кулак и переплел свои пальцы с её. Его рука была грубой и горячей.

— Я не знаю, как это — делить тебя, — признался он, и это было самое честное, что он сказал ей за всё время.

— Ты и не должен делиться мной, — она посмотрела на их сплетённые пальцы. — Но ты должен научиться доверять нам. Доверять, что наше… партнёрство… это нечто иное. Нечто большее, чем просто лечение. И что оно не сломается от того, что я проявлю сострадание к другому существу.

Он долго молчал, вглядываясь в её лицо, словно ища подтверждения её словам в каждой черте.

— Этот «договор» союзников, — наконец сказал он хрипло. — Он… запрещает причинять тебе боль?

Вайолет почувствовала, как по её спине пробежали мурашки.

— Он не просто запрещает. Он обязывает тебя искать иные пути. Как я обязана искать иные пути помочь тебе, кроме как просто быть твоей жертвой.

Лео кивнул, словно заключал сделку на поле боя.

— Тогда я принимаю эти условия. — Он поднёс её руку к своим губам и не поцеловал её, а просто прижал к ним, чувствуя тонкую кожу на её костяшках. Это был жест не собственника, а человека, дающего клятву. Неровную, хрупкую, но первую в своей жизни настоящую клятву. — Но моя ревность — это часть моей бури. С ней придётся смириться.

— А мои синяки — это часть моей платы, — парировала она. — Но я надеюсь, что с опытом мы обе найдём более… цивилизованные способы взаимодействия.

На его губах дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

— Не рассчитывай на это.

Впервые за весь вечер между ними промелькнула искорка не только страсти и боли, но и чего-то похожего на понимание. Они всё ещё были на краю пропасти. Но теперь они смотрели на неё вместе.