Кровь и Белые хризантемы

Глава 7: Уроки Этикета

Неделя, последовавшая за тем взрывным столкновением в саду, прошла в гнетущей, звенящей тишине. Академия «Алая Роза» зажила своей обычной жизнью, но для Вайолет и Лео время словно остановилось, разделенное на «до» и «после» того поцелуя, который не был ни нежностью, ни любовью, а чем-то гораздо более древним и опасным.

Они избегали друг друга с обоюдным, почти животным упорством. Лео будто испарился. Он не появлялся в столовой, не прогуливался по галереям, не посещал общие лекции. Слухи гласили, что он запирался в своих покоях или уходил на дальние тренировочные поля, вымещая непонятную ярость на манекенах и заговоренных щитах. Его отец, лорд Маркус, удовлетворившись одним показательным выступлением, покинул Академию, оставив их наедине со своим стыдом и смятением.

Вайолет же старалась раствориться в рутине. Но ее привычная жизнь закончилась. Теперь у нее появились новые, обязательные «уроки». На следующее утро после событий в саду, едва Вайолет успела позавтракать в своем новом, одиноком углу столовой, к ней подошла служанка.

— Вас ждут, — бросил она коротко. — Следуйте за мной.

Он привел ее не в учебный класс и не в административное крыло, а в самую сердцевину резиденции Грифонов — в роскошный, молчаливый коридор, где даже воздух казался гуще и дороже. Остановившись перед дубовой дверью с вырезанным в ней гербом — тем самым грифоном, разрывающим цепи, — слуга постучал раз, четко, и, не дожидаясь ответа, отступил, оставив Вайолет одну.

Из-за двери донесся ровный, без интонации голос:

— Войдите.

Вайолет толкнула тяжелую дверь и переступила порог. Воздух внутри был спертым и пахнет воском, старой бумагой и сухими травами. Комната походила на склеп или музей: стены из темного дуба были сплошь завешаны портретами суровых мужчин и женщин с знакомыми золотистыми глазами. В стеклянных витринах покоились застывшие под стеклом реликвии.

За массивным письменным столом, заваленным свитками, сидела мадам Изольда.

Первое, что поразило Вайолет, — это ее прямота. Она не просто сидела ровно — она казалась высеченной из единого куска серого мрамора. Худая, аскетичная, с позвоночником, прямым, как шпага, она была облачена в платье строгого, темно-серого цвета, без единого намека на украшение, если не считать массивной серебряной броши с тем же гербом у горла. Ее седые волосы были убраны в тугой, идеально гладкий узел, который, казалось, оттягивал кожу на ее лице, делая и без того острые черты еще более резкими. Ее лицо было морщинистым, но не от возраста, а от постоянной, привычной суровости — будто она разучилась улыбаться десятилетия назад.

Но больше всего поражали ее глаза. Холодные, бледно-голубые, как озерный лед в начале зимы. Они не выражали ни любопытства, ни неприязни, ни одобрения. Они оценивали. Когда Вайолет вошла, этот взгляд скользнул по ней с ног до головы — медленно, безжалостно, словно скальпелем, вскрывая каждый изъян ее дешевого платья, каждой неуверенной линии ее осанки.

— Леди Орхидея, — произнесла она. Голос у нее был таким же, как и внешность — сухой, ровный, без единой эмоциональной ноты. Он не звучал, а вибрировал в воздухе, как струна. — Я — мадам Изольда, Хранительница Традиций дома Грифонов. Прошу, присаживайтесь. Время — ресурс, который наш дом не привык растрачивать впустую.

Вайолет молча опустилась на указанный стул перед столом, стараясь держать спину так же прямо, но чувствуя, как на ее фоне она — кривая, неуклюжая и жалкая.

— Вы — пустая ваза, — констатировала мадам Изольда, сложив на столе руки с длинными, бледными пальцами, на которых не было ни одного кольца. — Пустая, но, хочется верить, не бракованная. В вас будут помещены цветы традиций, долга и несгибаемой воли дома Грифонов. Ваша задача — не разбиться под их тяжестью и не позволить им завянуть от вашего небрежения.

Она поднялась с неспешной, величавой грацией, которая, казалось, отрицала ее возраст, и подошла к камину.

— Начнем с основ. С герба.

Она неспешно поднялась и подошла к камину, над которым висело огромное, впечатляющее полотно. На нем был изображен грозный грифон с телом льва и крыльями, и головой орла. Он стоял на задних лапах, разрывая когтями и клювом тяжелые железные цепи.

— Герб дома Грифонов, — изрекла мадам Изольда, и в ее голосе впервые прозвучали ноты чего-то, отдаленно напоминающего гордость. — Щит червленый — это кровь, пролитая нашими предками в бесчисленных битвах за могущество рода. Она напоминает нам, что наше положение куплено дорогой ценой и должно быть защищено с той же яростью. Золотые скрещенные мечи — символ нашей готовности к войне и чистота нашей крови, не запятнанная слабыми союзами. — Она указала тростью на самого грифона. — Царь зверей и царь птиц, соединенные в одном существе. Господство над землей и воздухом. Непобедимость. Беспощадность. И цепи, которые он рвет, — это наши враги. Прошлые, настоящие и будущие.

Она повернулась к Вайолет, и ее взгляд снова стал ледяным.

— Вы должны знать этот герб лучше, чем собственное лицо. Его линии, его цвета, его смысл должны отпечататься у вас под веками, стать частью вашей крови. Ибо отныне, выходя в свет, вы — его живое воплощение. Любой ваш промах, любая слабость будут пятном не на вас, а на нем. Понятно?

Вайолет молча кивнула, чувствуя, как тяжесть этого знания уже давит на плечи.

— Прекрасно. Теперь — цветовая гамма, — мадам Изольда плавно переместилась к витрине, где под стеклом лежали образцы тканей. — Ваша личная палитра умерла. Забудьте о сиренево-лиловых тонах вашего угасшего дома. Они — символ слабости, мечтательности и упадка. Отныне ваши цвета — только вот эти. — Она провела рукой по отрезкам роскошных тканей. — Алый. Как кровь на нашем гербе. Как роза в имени Академии. Символизирует кровную мощь, страсть, превосходство и жизнь. Золотой. Нетленность власти, солнце, которое мы затмеваем, и чистоту крови. Черный. Глубину, непреклонность, тайну и почву, из которой произрастает наша сила. По поводу вашего гардероба: Ваш личный гардероб умер. Он был уместен для скромной студентки из малого дома, но не для невесты наследника Грифонов. Вы еще не жена, но вы уже и не леди Орхидея в прежнем смысле. Вы — обещание. Обещание нашего могущества и вашей лояльности. И это обещание должно быть видно с первого взгляда.

Она провела рукой по отрезкам роскошных тканей.

— Забудьте о сиренево-лиловых, серебряных и прочих блеклых тонах вашего угасшего дома. Они — символ слабости, мечтательности и упадка. С сегодняшнего дня и до конца своих дней вы будете носить только эти цвета. — Ее пальцы легли на три конкретных образца. — Алый. Как кровь на нашем гербе. Как роза в имени Академии. Символизирует кровную мощь, страсть, превосходство и жизнь. Золотой. Нетленность власти, солнце, которое мы затмеваем, и чистоту крови. Черный. Глубину, непреклонность, тайну и почву, из которой произрастает наша сила.

Она выдержала паузу, позволяя словам впитаться.

— Ваш статус необходимо утвердить немедленно. К вечеру в ваши покои доставят первый комплект одежды, соответствующий вашему новому положению. Все ваши прежние платья будут изъяты. Все, без исключения. — Ее взгляд стал еще более пронзительным. — Ваша внешность — это не вопрос личного вкуса. Это инструмент политики, молчаливое заявление о вашей принадлежности к нашему дому. Каждый, кто смотрит на вас, должен мгновенно узнавать наши цвета. Вы более не имеете права на личные предпочтения. Вы должны не просто носить эту одежду. Вы должны принять тот факт, что отныне вы — часть нас. Ваша кожа должна принять эти цвета, как свою собственную. Еще раз: понятно?

— Понятно, — тихо ответила Вайолет, чувствуя, как последняя ниточка, связывающая ее со старым «я», безвозвратно обрывается. Ее собственная идентичность, ее бледно-лиловые и серебряные тона, ее скромный герб с увядающим цветком орхидеи, — всё это стиралось, как неважный карандашный набросок под жирными, властными мазками чужой кисти.

Последующие дни слились для Вайолет в одно сплошное, изматывающее упражнение на выдержку. Понедельник сменился вторником, среда за четвергом, но в кабинете мадам Изольды время, казалось, застыло. Каждое утро, ровно в восемь, Вайолет переступала порог этого дубового склепа, и ее ждали новые испытания.

Мадам Изольда была непоколебима и безжалостна, как метроном. Ее методы не знали ни поощрений, ни наказаний — только бесконечные, монотонные повторения, пока действие не доводилось до автоматизма, пока не переставало принадлежать самой Вайолет, а становилось просто функцией, свойством ее нового тела — тела невесты Грифона.

— Походка, — голос мадам Изольды раздавался сбоку, пока Вайолет мерно вышагивала по длине ковра. — Не семенить, как перепуганная полевая мышь. Не ковылять, как раненый на щите солдат. Вы — леди. Движение должно быть плавным, весомым, неотвратимым. Как движение лебедя по воде. Все видят его грацию, но никто не видит работы лап под водой. Снова.

На пятницу пришлись руки.

— Руки — это ваша визитная карточка. По их положению читают ваше настроение и происхождение. Не теребите платок. Не ломайте пальцы. Не прячьте их в складках платья, словно вам есть чего стыдиться. — Мадам Изольда хлестнула легкой тростью по пальцам Вайолет, заставив ее разжать непроизвольно сцепившиеся руки. — Они должны быть либо скрещены на уровне пояса — знак смирения и ожидания, — либо спокойно лежать на коленях. Пальцы расслаблены, кончики чуть соприкасаются. Покажите мне. Снова.

К субботе Вайолет уже могла проходить по залу с увесистым фолиантом на голове, не изменяя осанки, и час сидеть с идеально прямым позвоночником, не делая ни одного лишнего движения. Ее мышцы ныли от непривычного напряжения, спина горела огнем, но она молча сносила все, пряча усталость за все более и более непроницаемой маской.

Но самыми странными и тягостными были уроки, посвященные ритуалам. Мадам Изольда принесла массивный серебряный кубок, украшенный рубинами и все тем же гербом Грифона.

— Утреннее приношение, — объявила она, ставя кубок между ними на стол. — Первый и главный ритуал каждого дня. Едва вы проснетесь, вы должны будете наполнить этот кубок разбавленным вином, добавить в него каплю своей крови и поднести вашему супругу.

Вайолет почувствовала, как кровь отливает от ее лица.

— Каплю… крови? — переспросила она, надеясь, что ослышалась.

— Совершенно верно, — ответила мадам Изольда, не моргнув глазом. — Это символизирует вашу готовность питать его силу и делиться с ним своей жизненной сущностью. Это акт величайшего доверия и подчинения. Вы подносите чашу двумя руками, взгляд опущен к его стопам. Он должен принять ее, сделать глоток и вернуть вам. Вы отпиваете остальное. Это скрепление союза, единение кровей перед лицом всего дома. Потренируемся.

Она заставила Вайолет репетировать это с пустой чашей десятки раз. Каждый раз, поднося холодный металл к воображаемому Лео, Вайолет чувствовала, как по ее спине пробегает холодок. Мысль о том, чтобы вновь подойти к нему так близко, о необходимости снова коснуться его, пусть и ритуально, заставляла сердце сжиматься от тревоги.

В воскресенье, когда за окном звонили колокола, призывая к утренней службе, мадам Изольда подвела итог недели.

— Вы — его утешение и его щит, — вещала она, обводя взглядом свою ученицу, сидящую в идеально правильной позе. — Ваша прямая обязанность — гасить его ярость, когда она направлена внутрь, грозя поглотить его самого. Но вы же должны быть первым, кто встанет на его защиту, если на него нападут извне. Ваша лояльность — вся без остатка, от кончиков волос до капли крови. Ваша жизнь, ваше тело, ваша воля — отныне его инструмент. Вы — самый важный и самый бесправный человек в его окружении. Вы поняли это?

Вайолет молча кивнула. Она поняла. Ее учили не этикету. Ее готовили к пожизненной службе. К существованию в золотой клетке, где каждое ее движение, каждый вздох и каждая капля крови будут принадлежать не ей, а древнему, безжалостному дому и его яростному наследнику.

Она вышла от мадам Изольды в тот вечер, чувствуя себя не человеком, а марионеткой, у которой за неделю вытянули все ее ниточки и привязали новые, чужие, намертво привязанные к гербу с грифоном. Она могла теперь ходить, сидеть и молчать так, как того требовали Грифоны. Но внутри, под этой холодной, отполированной поверхностью, все еще теплилась ее тихая, упрямая сущность — леди Вайолет Орхидея, последний цветок угасшего рода, который пока не сломили.

Интенсивный курс занятий, рассчитанный на срочную подготовку, занял ровно семь дней. Каждый из них был отточен до блеска, как клинок, и вбит в сознание Вайолет до автоматизма. Она научилась не просто двигаться — она научилась носить дом Грифонов, как вторую кожу, тяжелую и неудобную, но прекрасно скроенную.

На восьмой день, когда Вайолет по привычке пришла к кабинету мадам Изольды, она застала иную картину. Дверь была распахнута настежь, впуская в сумрачное помещение непривычно яркий утренний свет. Внутри царил беспорядок, неприличный для этого царства порядка: несколько кожаных сундуков, окованных железом, стояли посреди комнаты, их зевы открыты. С полок исчезли некоторые свитки, с портретов сняли защитные ткани. Комната, еще вчера бывшая святилищем, сегодня напоминала место после штурма.

Сама мадам Изольда стояла спиной к двери, глядя в большое окно на залитые солнцем сады Академии. На ней было дорожное платье того же строгого кроя, но из более плотной, темной шерсти, и длинный плащ. Она обернулась на скрип пола под ногой Вайолет. Ее взгляд был по-прежнему холоден, но в нем появилась какая-то новая, завершающая нота — отстраненность человека, уже мысленно покинувшего это место.

— Леди Орхидея. Входите. На сегодня наши занятия окончены. Миссия выполнена.

— Вы уезжаете? — спросила Вайолет, оставаясь на пороге. Глупый вопрос, ответ на который был очевиден.

— Моя работа здесь завершена. Я вложила в вас необходимый минимум. Остальное — вопрос практики и вашей собственной выдержки. — Она сделала небольшую паузу, ее взгляд скользнул по Вайолет, оценивая результат своей работы так же, как оценивала бы качество упаковки перед долгой дорогой. — Дому Грифонов требуется моя помощь в главной резиденции. Идут приготовления к зимнему сезону, приемы, переговоры. Здесь мне больше нечего делать.

Она взяла со стола свои перчатки — тонкие, из черной лайки — и медленно начала их натягивать, тщательно расправляя каждый палец.

— Вы научились держать спину. Это хорошо. Но помните: этикет — это не просто свод правил. Это доспехи. Особенно для таких, как мы.

Она замолчала, глядя на свои теперь безупречные руки. Когда она снова заговорила, ее голос, всегда такой безличный, стал чуть тише, чуть пронзительнее, словно сквозь толщу льда пробилась тонкая трещина.

— Женам глав могущественных домов всегда тяжелее всего. Наших мужей боятся за их силу. Нас же ненавидят за нашу близость к этой силе. Нас считают холодными, надменными, расчетливыми. — Она подняла глаза на Вайолет, и в ее ледяных глазах мелькнуло что-то похожее на усталую, горькую understanding. — И иногда это правда. Потому что иначе сломаешься. Истинная сила женщины в нашем мире — не в том, чтобы рвать цепи, а в том, чтобы вынести их тяжесть и незаметно для всех направлять того, кто их рвет.

Она сделала шаг вперед, и ее тень накрыла Вайолет.

— Ваша участь — быть щитом для его ярости и мишенью для чужих стрел. Ваш брак будет сражением, которое вы будете проигрывать каждый день, чтобы однажды, возможно, выиграть войну. Не ждите от него благодарности. Не жаждите любви. Ищите в этом союзе силу. Для себя. Для своего рода. Ибо это единственное, что у вас останется.

С этими словами она взяла со стола небольшую, изящную трость с набалдашником в виде головы грифона и двинулась к выходу. Проходя мимо остолбеневшей Вайолет, она ненадолго остановилась.

— Удачи вам, леди Орхидея. Не подведите дом, который принял вас. — Ее взгляд упал на тонкую серебряную цепочку на шее девушки. — И постарайтесь не потерять себя окончательно в его цветах.

И она вышла. Ее шаги, отмеряющие ровные, одинаковые промежутки, затихли в коридоре. Вскоре донесся скрип колес отъезжающей кареты.

Вайолет осталась одна в полумраке опустевшего кабинета. Воздух, еще секунду назад бывший таким спертым и знакомым, теперь казался чужым и разреженным. Напутствие мадам Изольды висело в воздухе — не теплое пожелание, а суровая правда, переданная как эстафета от одной живой реликвии к другой. Оно было тяжелым, как свинцовый плащ.

Она медленно вышла, закрыв за собой дверь в этот странный музей чужой славы. Уроки этикета закончились. Теперь предстоял самый главный экзамен — реальная жизнь с Лео Грифоном.

Последующие несколько дней прошли в звенящей, неестественной тишине. Лео продолжал избегать ее, и Вайолет, следуя негласному правилу, не искала с ним встречи. Она пыталась применить полученные знания на практике: сидела с идеально прямой спиной в столовой, вышивала алый герб на черной ткани, отрабатывала походку в пустых галереях. Но без сверлящего взгляда мадам Изольды все это казалось бутафорией, игрой в салочки самой с собой.

Она была совершенно одна в своих новых, чужих доспехах. И тишина, окружавшая ее, была обманчивой — она чувствовала, как под ней копится напряжение, как буря в жилах Лео ищет выхода. Она ждала. И знала, что ждать осталось недолго.

И буря пришла. Вечером, когда она пыталась заставить себя вышить очередной лист грифона, в дверь чуть не выбили замок. На пороге, бледный, с глазами, полными чистого, животного ужаса, стоял Кассиус.

— Ты! Быстро! — он задыхался, его обычно насмешливое лицо было искажено паникой. — Он… Лео… в тренировочном зале… Он всё крушит! Никто не может подойти! Он… он себя не контролирует!

Сердце Вайолет упало, а потом забилось с бешеной силой. Неделя относительного спокойствия окончилась. Маска нормальности рухнула. Уроки теории закончились. Начиналась практика.

Она отбросила вышивку — этот жалкий символ ее нового положения — и, не говоря ни слова, кивнула. Ее пальцы сами потянулись к амулету на груди. Дорога до тренировочного зала казалась бесконечной. Из-за тяжелых дубовых дверей доносились душераздирающие звуки: рёв, похожий на звериный, грохот ломаемого камня, звон рвущихся заклятий.

Кассиус отступил, испуганно кивнув на дверь.

— Он там… Он…

Вайолет сделала глубокий вдох, ощущая, как внутри нее просыпается не страх, а странное, холодное спокойствие. Все уроки этикета, все гербы и ритуалы моментально обесценились. Осталось только одно — ее дар и его боль.

Вайолет толкнула массивную дубовую дверь, и адский грохот обрушился на нее с новой силой. Картина, открывшаяся ее глазам, была апокалиптической.

Тренировочный зал, обычно воплощавший в себе идеальный порядок и дисциплину, был превращен в зону бедствия. Воздух был густым от едкой каменной пыли и озона, пахнущего после разрядов магии. Группа слуг и пара младших магов жались у дальней стены, их лица были белы от страха. Они не пытались остановить бедствие — они просто наблюдали, загипнотизированные ужасом. Один из служак, более смелый или более глупый, лежал на полу в нескольких шагах от эпицентра, прижимая руку к груди и тихо стоная — живое предупреждение для остальных.

Кассиус метался у входа, не решаясь войти дальше. Его изысканный камзол был в пыли, а обычно насмешливое лицо искажено гримасой чистого, неконтролируемого страха.

— Он меня не узнал! — выкрикнул он, увидев Вайолет, его голос сорвался на визгливую ноту. — Я попытался говорить с ним, а он… он чуть не швырнул в меня обломком балки!

В центре зала бушевал Лео. Он был неузнаваем. Его одежда висела клочьями, обнажая тело, по которому ползли пульсирующие, светящиеся адским багровым светом прожилки — словно под кожей извивались раскаленные реки лавы. В руках он сжимал не оружие, а огромный обломок каменной балки, которым он молотил по всему, что попадалось на глаза, с силой, не оставляющей камня на камне. Но самое страшное были не разрушения. Были звуки. Низкий, гортанный, непрекращающийся рык, больше похожий на рев раненого зверя, чем на человеческий голос. И слова, которые он выкрикивал хрипло, обрывочно, словно его голосовые связки рвались от напряжения:

— Довольно… Все… сжечь… Все красное… ВСЁ!

Его глаза, обычно золотые и холодные, теперь были налиты кровью и смотрели в никуда, не видя и не узнавая ничего вокруг. Он был воплощением чистой, безудержной разрушительной силы, направленной внутрь себя и вовне.

Вайолет на мгновение застыла, парализованная масштабом ярости. Но потом ее дыхание выровнялось. Все уроки этикета, все заученные позы и ритуалы испарились из ее сознания. Остался только инстинкт. И дар.

Она сделала шаг вперед. Пыль хрустнула у нее под ногами.

— Назад! — прошипел Кассиус, пытаясь схватить ее за рукав. — Он тебя убьет!

Но она уже шла. Не бежала, не кралась. Она шла через хаос с тем самым спокойствием, которому ее учила мадам Изольда, но теперь это спокойствие шло не от правил, а из самой ее сути.

Обломок балки со свистом пролетел в сантиметре от ее головы и врезался в стену, рассыпаясь градом щебня. Лео даже не посмотрел в ее сторону. Он был в своем мире, мире боли и гнева.

— Лео, — ее голос прозвучал тихо, но странно громко в промежутке между его рыками. Он не среагировал.

Она сделала еще несколько шагов, обходя разбросанные обломки.

— Лео, — повторила она, чуть громче. — Это я.

Он замер на мгновение, его могучие плечи напряглись. Багровые прожилки на его шее пульсировали еще яростнее. Медленно, с трудом, словно преодолевая невероятное сопротивление, он начал поворачивать голову в ее сторону. Его взгляд, мутный и невидящий, скользнул по ней, не фокусируясь.

— Уйди… — просипел он, и в его голосе была не ярость, а агония. — Убью… нечаянно…

— Ты не убьешь меня, — сказала она твердо, продолжая медленно приближаться. Она чувствовала его боль так остро, что у нее свело живот. Это была не просто ярость. Это была пытка. Его собственная сила разрывала его изнутри.

Лео зарычал, сжимая кулаки, и сделал резкий, угрожающий шаг к ней. Люди у стены замерли, затаив дыхание. Кассиус закрыл лицо руками.

Но Вайолет не отступила. Она сделала последний шаг навстречу буре, подняв руку. Ее пальцы коснулись его виска, а затем она плавно провела ими вниз опустив ладонь на щеку на его щеку.

Прикосновение было шокирующе нежным на фоне окружающего хаоса. Его кожа пылала адским жаром, но под пальцами Вайолет она словно вздрогнула. Лео замер, его рык оборвался на полуслове. Его безумные, залитые кровью глаза метнулись к ее лицу, и в их глубине мелькнула искра мучительного узнавания.

И тогда он почувствовал его. Не просто уловил носом. Вдохнул. Чистый, ледяной, спасительный аромат хризантем, который пробился сквозь дым, пыль и запах его собственной ярости. Он втянул его в себя с жадностью тонущего, и его веки дрогнули.

— Тише, — прошептала она, не убирая руки. — Все хорошо. Я здесь.

Он не рухнул сразу. Его тело напряглось в последней, отчаянной борьбе. Сжатые кулаки разжались, и его пальцы, дрожащие и невероятно сильные, впились в ее руки, в предплечья, сжимая так, что на следующий день у нее останутся синяки. Но это не была агрессия. Это была хватка утопающего. Он тянул ее к себе, прижимал ее ладонь к своей щеке сильнее, словно боялся, что она вот-вот исчезнет, растворится, как и все, чего он сознательно избегал все эти дни.

— Не... уходи... — вырвался у него хриплый, разорванный шепот, полный такой первобытной мольбы, что у Вайолет сжалось сердце.

— Я не уйду, — пообещала она, и ее голос был тверд, хотя ее тело дрожало от напряжения и боли его хватки.

Их глаза были открыты. Багровые прожилки на его коже начинали меркнуть, свет в его глазах тускнел, сменяясь всепоглощающей, животной усталостью. Его дыхание, еще недавно хриплое и частое, стало глубже, медленнее. Он тяжело оперся на нее, его могучие плечи поникли. Они медленно, почти вместе, опустились на колени среди обломков, и он, не выпуская ее рук, уткнулся лицом в ее плечо. Его последний, тихий, уже почти человеческий рык был больше похож на стон облегчения, и затем его тело окончательно обмякло, погрузившись в глубокий, истощенный сон.

Вайолет сидела, держа на себе тяжесть его тела, его дыхание было теплым и ровным у нее на шее. Вокруг царила оглушительная тишина, нарушаемая лишь этим дыханием и трепетом ее собственного сердца.

Она медленно подняла глаза на остолбеневших людей, все еще прижавшихся к стене.

— Ему нужен маг-целитель, — сказала она тихо, но ее голос, чистый и ясный, резал тишину. — И помощь, чтобы донести его до покоев. Он уснул.

Несколько слуг, отряхнувшись, поспешили выполнять приказы. Они смотрели на нее уже не с насмешкой или страхом, а с робким, зарождающимся почтением, смешанным с изумлением. Она была больше не бледной мышью. Она была той, к кому в самой своей ярости, в самом своем отчаянии, потянулся их господин. И она его не подвела.