Кровь и Белые хризантемы

Глава 8: Гнев и откровение

Покои Лео тонули в полумраке. Густые шторы были задёрнуты, лишь одна лампада у кровати отбрасывала трепетный свет на его бледное, осунувшееся лицо. Он пришёл в себя уже в своей постели, смутно помня жуткие обрывки: ярость, боль, хриплые крики и… её. Всегда её.

Первое, что он увидел, открыв глаза, была она. Вайолет сидела в кресле у его кровати, её поза была безупречно прямой — наследие уроков мадам Изольды, но вся её фигура выражала смертельную усталость. И тогда его взгляд упал на её руки. На тёмные, отчётливые отпечатки его пальцев, проступившие синяками на её бледной коже.

Лёд и огонь одновременно хлынули в его жилы. Стыд — за свою потерю контроля. И ярость — на неё.

— Что ты наделала? — его голос прозвучал хрипло, но в нём уже змеилась знакомая опасная нотка. Он приподнялся на локте, глаза сверкая. — Я тебе говорил держаться подальше! Смотри на себя! Ты не могла постоять за себя! Ты… ты…

Он искал слова, самые колючие, самые ранящие.

— Ты ведёшь себя как дура! Мне не нужна помощь, которая калечит помощницу! Ты думаешь, что ты делаешь? Ты могла пострадать!

Вайолет не потупила взгляд. Не отступила. В её глазах, обычно таких кротких, вспыхнул холодный, яростный огонь. Она подняла руки, демонстрируя ему его же работу.

— Это? Это ничего! — её голос впервые звенел, резал воздух. — Это знак того, что ты жив! Что ты не разорвал себя и половину Академии на куски! И да, я вмешалась! Потому что с той самой минуты, как я, хоть и под давлением, сказала «да» этому проклятому союзу, я стала причастна к твоей жизни! Хочешь ты того или нет! Твоя боль — теперь и моя боль! Твоё безумие — моя проблема! Я не могу и не буду стоять в стороне и наблюдать, как ты уничтожаешь себя!

Они парили друг другу, дыхание спёртое, глаза полные ненависти и чего-то ещё, более сложного и опасного. Его ярость натыкалась на её новую, стальную твёрдость. Его запах — гроза, дым, металл — заполнял комнату, становясь гуще, острее. И в ответ её собственная кровь запела, наполняя пространство вокруг неё чистым, дурманящим ароматом хризантем. Это был вызов. Ответ. Магнит.

— Ты не имеешь права… — начал он, но она перебила, вскочив на ноги.

— Имею! Ты сам сделал меня своим лекарством! Так будь готов, что я буду его принимать! Даже если тебе противно, даже если ты ненавидишь меня за это!

Его терпение лопнуло. Ярость, всегда кипящая у поверхности, смешалась с чем-то новым — с животным, неконтролируемым влечением к этому запаху, к этой силе, что противостояла ему. С рыком он рванулся вперёд, не вставая с кровати, и схватил её за запястья. Но не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть.

Она вскрикнула от неожиданности, потеряв равновесие, и рухнула на него, на постель. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Дыхание сплелось — его горячее и яростное, её — прерывистое от гнева и шока.

— Заткнись, — прошипел он, и его губы грубо, жадно нашли её.

Это не был поцелуй. Это было сражение. Нападение и сдача одновременно. Его губы были жестокими, требовательными, почти болезненными. Она попыталась вырваться, ответив ему укусом, но это лишь разожгло его сильнее. Его язык вторгся в её рот, властный и неумолимый. Вкус его был диким, горьковатым от адреналина и сладковатым от её собственного страха.

Одна его рука всё ещё сковывала её запястья, а другая рванула ворот её платья. Тонкая ткань с неприличным треском поддалась, обнажив хрупкую ключицу и начало груди. Его губы сместились туда, оставляя на её коже горячие, влажные следы, которые тут же обжигало холодом воздуха. Она ахнула, её тело выгнулось, но не отстраняясь, а прижимаясь к нему, ища большего контакта.

Её магия, её дар, работали на глубинном, инстинктивном уровне. Она чувствовала не просто его тело — она чувствовала бурю в его крови, каждый всплеск ярости, и её тишина впивалась в них, усмиряя, но не гася, а преобразуя. Превращая ярость в страсть, боль — в жгучую потребность. Её запах хризантем дурманил его, лишая остатков рассудка, а его желание, дикое и необузданное, туманило её голову.

Он был огнём, а она — кислородом, который этот огонь делал только ярче и невыносимее.

— Ты… ты сводишь меня с ума, — вырвалось у него хрипло между поцелуями, его зубы скользнули по её шее, заставляя её вздрогнуть. — Этот твой проклятый запах… он повсюду…

— Перестань… — попыталась она выдать протест, но её голос звучал как стон, когда его ладонь грубо сжала её грудь через тонкую ткань лифа.

— Не ври, — он просипел ей в ухо, его дыхание обжигающе горячее. — Ты хочешь этого так же, как и я. Твоё тело говорит за тебя. Твоя кровь поёт для меня.

Он был прав. Её гнев, её обида, вся её подавленная сила вырвались наружу в этом яростном единении. Она высвободила руки и вцепилась пальцами в его волосы, не отталкивая, а притягивая его ещё ближе, отвечая на его ярость своей агрессией. Её ноги обвились вокруг его бёдер, сковывая его, принимая его вес.

Они не думали. Действовали на инстинктах, ведомые симбиозом своей силы. Его руки, шершавые и сильные, рвали на ней одежду, обнажая кожу, которая тут же покрывалась мурашками под его прикосновениями и холодным воздухом комнаты. Она отвечала ему с той же стремительностью, стаскивая с него простыни, её пальцы скользили по его спине, ощущая бугры старых шрамов и напряжённые мышцы.

Когда он вошёл в неё, это было не нежно. Это было резко, почти больно, заполняя её целиком, вышибая из лёгких воздух. Она вскрикнула, и её крик был поглощён его ртом. На миг они замерли, глаза в глаза, и в его взгляде, помимо всё ещё тлеющей ярости, читалось что-то похожее на изумление, на шок от этой связи.

А потом он начал двигаться. И это было похоже на его бой — яростное, неистовое, беспощадное. Но теперь она была не мишенью, а соучастницей. Она встречала его толчки, двигаясь с ним в такт, её ногти впивались в его плечи, её зубы зажимали его губу, чтобы заглушить собственные стоны. Её магия лилась из неё, обволакивая их обоих, смешиваясь с его силой. Она чувствовала, как его ярость постепенно трансформируется, теряя свою разрушительную остроту, превращаясь в нечто более глубокое, более животное, более… необходимое.

Его рыки становились глубже, превращаясь в стенания, её тихие вздохи — в прерывистые, хриплые мольбы. Они парили на краю, где боль и удовольствие, ненависть и потребность становились неразделимы.

Когда волна накрыла её, это было не избавление, а взрыв. Тихий, беззвучный, изнутри. Её тело затрепетало, и её дар вырвался на свободу — не как успокоение, а как ответный вихрь, окутавший их ароматом хризантем такой концентрации, что у Лео перехватило дыхание. Он с силой, почти болезненно, вжался в неё, его собственное освобождение было немым, продолжительным содроганием, которое, казалось, вытягивало из него всю ярость, всю боль, всю энергию, оставляя лишь пустоту и тяжёлую, влажную тяжесть их тел.

Он рухнул на неё, зарывшись лицом в её шею, его дыхание было горячим и неровным. Она лежала под ним, не в силах пошевелиться, слушая бешеный стук его сердца, смешивающийся с гулом в её собственных ушах. Воздух в комнате был густым, насыщенным их запахами — его потом и яростью, её цветами и тишиной.

Он первым нарушил тишину. Его голос прозвучал приглушённо, уставше, прямо у её уха.

— Вот чёрт…

Он откатился от неё, сев на край кровати, спиной к ней. Его плечи были напряжены. Он провёл рукой по лицу.

— Вот чёрт, — повторил он тише.

Вайолет молча приподнялась, стараясь прикрыть изорванное платье. Синяки на её запястьях и бёдрах теперь соседствовали с красными пятнами от его щетины и пальцев. Стыд, поздний и острый, начал подползать к горлу.

— Лео… — начала она, но он резко обернулся.

В его глазах уже не было ярости. Было смятение. Раздражение. И снова — стыд.

— Уходи, — просипел он, не глядя на неё. — Просто… уходи. Сейчас.

Она не стала ничего говорить. Она молча слезла с кровати, подобрала с пола свой плащ и, прикрываясь им, как щитом, вышла из его покоев. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, оставив его наедине с последствиями их первой, яростной ночи.