Кровь и Белые хризантемы

Глава 9: Шепот за спиной

Первый луч утра, пробившийся в комнату Вайолет, казался чужим и бесстрастным. Она проснулась с телом, помнящим каждое прикосновение, каждую вспышку ярости и страсти. Мускулы ныли приятной усталостью, а на запястьях и бедрах проступили сине-фиолетовые отметины — немые свидетельства бури, бушевавшей между ней и Лео. Стыд и странное, смутное удовлетворение боролись в ней, пока она лежала, уставившись в балдахин кровати.

Мысль о том, чтобы остаться в постели, была заманчивой, но непозволительной. Учеба, как и жизнь в «Алой Розе», не останавливалась. Собрав волю в кулак, она позвонила в колокольчик для служанки.

Вошла не угрюмая женщина, что приносила сундук, а молоденькая, испуганная на вид девушка с большими глазами.

— Госпожа? — тихо прошептала она, не поднимая взгляда.

— Помоги мне собраться, — попросила Вайолет, и её голос прозвучал более хрипло, чем обычно.

Она подошла к гардеробу. Дверца открылась, и её ударило в лицо волной чужого великолепия. Алый бархат, тяжелый черный шелк, золотое шитье с гербом Грифонов. Одежда, кричащая о власти и праве. Одежда, в которой она должна была раствориться.

— Какое платье прикажете подготовить? — робко спросила служанка.

Вайолет молча провела рукой по богатым тканям. Её пальцы дрогнули, потянувшись к одному из нарядов — платью из тонкого черного шелка, строгого кроя, с длинными рукавами и высоким воротником, подчеркивающим хрупкость шеи. Единственным украшением служила изящная, но заметная вышивка на правом плече и вдоль манжет — стилизованные алые лепестки, складывающиеся в узнаваемый контур грифона. Платье было одновременно легким, почти невесомым, и невероятно строгим, словно униформа. Но потом её взгляд упал на маленькую, задвинутую вглубь коробку. Её собственная. С парой старых, поношенных, но выстиранных и аккуратно сложенных платьев. Одно — бледно-лиловое, цвета увядающих орхидей.

Внутренняя битва длилась недолго. Она вспомнила его ярость, его боль, его тело. Она была причастна. Хочет она того или нет. Она была частью этого дома. Но частью — не значит рабыней.

— Это, — она указала на него. Служанка кивнула и принялась помогать ей одеваться. Процесс был молчаливым и торжественным, как облачение в доспехи. Шелк оказался прохладным и мягким на коже, а его чернота заставляла её бледную кожу казаться почти фарфоровой, сияющей изнутри. Лицо, обычно неприметное, в этом обрате приобрело новую, отстраненную и загадочную выразительность. Темные волосы были убраны в строгую, но не лишенную изящества низкую прическу, открывающую шею.

И тогда, прежде чем надеть верхнюю юбку, Вайолет взяла из своей коробки тонкую лиловую ленту — ту самую, что когда-то перехватывала её волосы на Церемонии Измерения.

— Оберни это вокруг моей талии, под платьем, — тихо приказала она служанке.

Девушка удивленно взглянула на нее, но послушалась. Шелковистая, прохладная лента легла на кожу, скрытая плотной черной тканью. Тихий, скрытый протест. Маленький кусочек себя, который она отказывалась отдавать. Только она знала, что он там есть.

Дорога на лекцию по Политическим кровным линиям стала её первым испытанием. Войдя в аудиторию, она ощутила, как гул голосов на мгновение стихает, а десятки глаз впиваются в неё. Она прошла на своё место на последней парте с безупречно прямой спиной, чувствуя, как шелк платья шепчет при каждом движении. Преподаватель, магистр Элвис, кивнул ей с обычной рассеянной вежливостью, но его взгляд на секунду задержался на новом наряде, и в его глазах мелькнуло одобрение. Лекция о династических браках как инструменте укрепления мощи дома звучала сегодня особенно зловеще и иронично.

На практикуме по гематургии её «соседи» по лабораторному столу — двое студентов из дома Ворона — демонстративно отодвинули свои приборы, стараясь не коснуться её рукава. Она делала вид, что не замечает, сосредоточившись на том, чтобы заставить свою каплю крови хоть немного сдвинуться с места под взглядом строгого магистра. Сегодня это удалось чуть лучше — розоватый свет был чуть ярче, а дрожащее движение — чуть увереннее.

Обед в столовой проходил в напряженной тишине, нарушаемой лишь звоном приборов и приглушенными перешептываниями, которые затихали, когда она проходила мимо. Вайолет ела, не поднимая глаз, стараясь дышать ровно, как учила мадам Изольда. Вы — знамя. Ваша внешность — это инструмент.

После занятий, когда она направлялась в библиотеку, её путь преградили. Не случайная толпа. Целенаправленно, изящно и смертельно опасно.

Офелия из дома Ястреба стояла в центре галереи, окруженная своей свитой. Она была воплощением холодной, отточенной красоты, которую не могла затмить даже алая роза в её руке. Её платье — сложное произведение искусства из серебристо-серого шелка с вышитыми ястребами — было немым вызовом, демонстрацией того, каковой должна быть невеста наследника.

— Ах, если это не наша восходящая звезда, — голос Офелии был сладок, как испорченный мёд. Она сделала шаг навстречу, заставляя Вайолет остановиться. — Леди Вайолет. Новый наряд? Мило. Прямо как у вороны. Или это траур по твоей былой репутации? — Она притворно наклонила голову, и её свита сдержанно захихикала.

Вайолет чувствовала, как по спине бегут мурашки. Она вспомнила его слова: «Ты ведёшь себя как дура! Ты могла пострадать!» Он не придет. Он не защитит её. Здесь и сейчас она была одна.

— Леди Офелия, — её собственный голос прозвучал тише, чем ей хотелось, но достаточно твёрдо. — Благодарю за внимание к моему гардеробу. Я учту ваше мнение, когда буду выбирать одежду для официальных приёмов дома Грифонов. Ваш вкус, несомненно,… интересен.

Офелию на мгновение сбило с толку это спокойствие. Её глаза сузились.

— О, не стоит благодарности. Просто… жаль смотреть, как древний род снижает свои стандарты. Вы ведь понимаете, что это всего лишь сделка? Милость, оказанная из жалости твоему угасшему дому? Не стоит обольщаться и думать, что ты стала своей.

— Вы правы, — согласилась Вайолет, и это снова удивило её обидчицу. — Это сделка. Как и многие в наших кругах. Но именно я — та, с кем её заключили. И именно мне теперь оказывают… милость. — Она сделала едва заметный акцент на последнем слове, давая понять, что понимает истинную цену этой «милости».

По залу прошел возмущенный шепот. Офелия покраснела, её идеальная маска дала трещину.

— Ты наглая выскочка! — её голос потерял сладость, в нём зазвенели стальные нотки. — Ты думаешь, его мимолётная блажь даёт тебе право так со мной разговаривать? Ты — вещь, которую используют и выбрасывают! И мы все это знаем!

Слова ударили больнее любого физического воздействия. Вайолет почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она увидела себя их глазами — жалкой, использованной вещью. Её уверенность начала трещать. Она была готова отступить, бежать.

Но именно в этот момент из-за спины у Офелии раздался голос. Низкий, тихий, и от этого в сто раз более опасный.

— Повтори, что ты только что сказала о моей невесте.

Толпа расступилась, как по мановению волшебной палочки. Лео стоял в нескольких шагах. Он был бледен, под глазами лежали тёмные тени, но его поза была прямой, а золотистые глаза горели холодным, абсолютным огнём. Он не смотрел на Вайолет. Его взгляд был прикован к Офелии.

Офелия побледнела, её уверенность испарилась.

— Лео! Я… мы просто…

— Я сказал: повтори, — он не повысил голос, но каждое слово падало, как камень. — Что ты сказала о леди Вайолет?

— Я просто… выражала беспокойство о репутации твоего дома… — залепетала Офелия.

— Репутацию моего дома я обеспечу сам, — перебил он её. — А твоё «беспокойство» звучало как оскорбление женщины, носящей моё имя. Извинись. Перед ней. Сейчас.

В галерее повисла гробовая тишина. Офелия, пунцовая от унижения, сжала губы. Скрепив сердце, она повернулась к Вайолет.

— Прошу прощения, леди Вайолет, — выдохнула она, слова обжигали её губы. — Я позволила себе лишнее.

Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и удалилась, расталкивая свою свиту.

Лео медленно перевел взгляд на Вайолет. В его глазах не было ни нежности, ни одобрения. Была все та же ярость, но теперь направленная на защиту её — как своей собственности.

— Пойдем со мной, — бросил он коротко и, развернувшись, пошёл прочь, не удостоверившись, следует ли она.

Он повёл её не в свою резиденцию, а в её покои. Толкнул дверь, впустил её внутрь и закрыл её за собой, оставшись с ней наедине в её же комнате. Он обернулся, его взгляд скользнул по её строгому черному платью, и его губы искривились в нечто, отдалённо напоминающее гримасу.

— Наконец-то одеваешься как положено, — прошипел он, но в его тоне не было одобрения, лишь раздражение. — Хотя это не спасёт тебя от них. Или от меня.

Лео стоял посреди её комнаты, и воздух, казалось, вибрировал от напряжения, исходящего от него. Его взгляд, тяжёлый и раскалённый, скользил по ней, по этому чёрному шелку, который так чужеродно смотрелся на её хрупкой фигуре. И внутри него бушевала своя собственная буря, куда более страшная, чем та, что он выплеснул в тренировочном зале.

Ярость была первой. Глубокая, всепоглощающая ярость на неё. За то, что она видела его слабым. За то, что эти синяки на её коже были немым укором его потере контроля. За то, что она, эта бледная, никчемная девчонка, оказалась тем якорем, который удержал его от падения в бездну. Он ненавидел её за эту власть над ним, за этот дар, который он не мог ни объяснить, ни контролировать. «Как она смеет? Как смеет быть этим… успокоением?»

Но под яростью клокотало другое, куда более опасное чувство — животное, неистовое влечение. Тот самый запах хризантем, что сводил его с ума, теперь пропитывал её комнату, смешиваясь с её собственным ароматом. Он вдыхал его, и каждый раз его грудь сжималась от странной спазмы. Его зверь, тот самый, что рвался на свободу, теперь не рычал, а мурлыкал, требуя приблизиться к источнику этого покоя. Он ненавидел это влечение ещё сильнее, чем саму ярость, потому что оно было неподконтрольно. Оно было слабостью. «Она как наркотик. Тихий, незаметный, и от этого ещё более опасный».

И был страх. Лео Грифон не боялся ничего. Ни боли, ни битвы, ни смерти. Но он до ужаса боялся этой зависимости. Боялся, что с каждым разом ему будет всё труднее обходиться без её прикосновения, без этого запаха. Боялся, что его сила, его ярость — всё, что делало его им, — будут усмирены и приручены. «Она делает меня уязвимым. Она — моя ахиллесова пята, выставленная напоказ».

Его взгляд упал на синяки на её запястьях, и к горлу подкатила волна горького, едкого стыда. Он помнил, как впивался в неё пальцами. Помнил её хрупкость под своей грубой силой. И этот стыд смешивался с чем-то тёмным и притягательным — с осознанием, что это её кожа, её боль, и что он их причинил. «Она моя. Чтобы ни происходило, как бы я ни ненавидел это… она моя. И никто не смеет трогать то, что принадлежит мне».

И поверх всего этого — сбивающее с толку, яростное недоумение. Он смотрел на неё, на её прямую спину, на её спокойные глаза, и не понимал. Не понимал, откуда в этой забитой, испуганной мышке взялась такая стальная воля. Она только что парировала выпад Офелии, одной из самых ядовитых языков Академии. Она стояла перед ним сейчас, не оправдываясь и не умоляя. «Кто ты? Та, кем притворялась всё это время? Или то, во что я тебя превратил?»

Он хотел трясти её, кричать на неё, заставить её снова бояться его, вернуть всё на круги своя — где он сильный, а она слабая. Но он также хотел притянуть её к себе, вдохнуть её запах глубже, заставить его вытеснить адский гул в его крови, забыться в той странной, яростной близости, что была между ними прошлой ночью.

Этот внутренний разлад сводил его с ума. Он был наследником дома Грифонов, идеальным оружием, и он не должен был чувствовать ничего, кроме целеустремлённой ярости. А вместо этого он стоял здесь, раздираемый на части девчонкой, от которой, казалось, пахло тишиной и… спасением. И это бесило его больше всего на свете.

Поэтому его голос, когда он заговорил, прозвучал как скрежет стали — не от злости, а от колоссального усилия сохранить контроль над этой бурей внутри.

— Зачем ты это сделала? — выдохнул он, и в этих словах была вся его ярость, весь его страх, всё его недоумение. — Зачем полезла вчера в зал? Зачем сейчас спорила с ней? Ты ищешь смерти?

Он ждал ответа, сам не зная, что хочет услышать — оправдание, вызов или молчание. Но что бы она ни сказала, это не изменило бы главного: он был в ловушке. В ловушке её тишины. И он абсолютно не знал, что с этим делать.