Кровь и Белые хризантемы

Глава 6: Первое свидание

Переезд занял ровно пятнадцать минут. Всё её имущество — несколько платьев, потрёпанные книги, чернильница, перо и бесценный фолиант, завёрнутый в простую ткань, — уместилось в один скромный сундук. Служанка из дома Грифонов, угрюмая и молчаливая женщина с руками, шершавыми от работы, без единого слова взвалила его на плечо и жестом попросила Вайолет следовать за собой.

Дорога до крыла Грифонов напоминала переход через границу между двумя государствами. Сумрачные, плохо отапливаемые коридоры с потрескавшейся штукатуркой сменились широкими, освещёнными магическими сферами галереями. Под ногами вместо голого камня застелили густые ковры с запутанными узорами, поглощавшие каждый звук. Воздух пахнет не сыростью и пылью, а древесиной полированной мебели, кожей и едва уловимым, дорогим дымом ладана. На стенах вместо выцветших гобеленов висели портреты суровых предков с глазами цвета жидкого золота и гербы — скрещенные мечи на червлёном поле. Всё здесь дышало могуществом, историей и холодной, бездушной роскошью.

Её новую «комнату» правильнее было бы назвать кельей при тюрьме. Небольшое помещение с одной кроватью, письменным столом и крошечным оконцем под самым потолком находилось в самом конце коридора, прямо рядом с покоями Лео. Это не была щедрость — это был расчёт. Лекарство должно быть под рукой. Дверь закрывалась на тяжелый железный засов, но не с её стороны.

Служанка бросила сундук на кровать и вышла, не прощаясь. Вайолет осталась одна. Тишина здесь была иной — не уютной, а давящей, как в склепе. Она была в золотой клетке, но от этого не становилось легче. Каждая деталь интерьера напоминала ей: ты здесь, чтобы служить. Твоё удобство никого не интересует.

Учеба в «Алой Розе» не остановилась из-за переезда Вайолет или скандальных слухов вокруг ее имени. Она продолжалась, как огромный, безжалостный механизм, перемалывающий дни в прах знаний, амбиций и интриг. И Вайолет, как винтик в этой машине, была вынуждена продолжать свое движение.

Ходить на занятия теперь было сродни пытке. Она входила в аудиторию — и гул голосов резко стихал, сменяясь звенящей, неловкой тишиной. Она садилась на свое место — и ощущала на спине десятки колючих взглядов. Шёпот следовал за ней по пятам, шипящий и неразборчивый, словно шелест сухих листьев осенью. Она ловила обрывки фраз: «…видела, как он чуть не убил…», «…говорят, она его заколдовала…», «…Грифоны купили ее, как скотину…».

Раньше над ней смеялись. Теперь — ее боялись. И страх, как она поняла, был куда более токсичной и изолирующей формой отвержения, чем презрение. Презрение хотя бы оставляло тебя в покое. Страх же строил вокруг нее невидимую, но непреодолимую стену. Студенты шарахались от нее в коридорах, опасаясь коснуться рукавом. За обеденным столом соседи по скамье мгновенно замолкали и отодвигались, будто она была прокаженной.

Что она чувствовала? Ледяную пустоту. Острую, как стекло, и тяжелую, как свинец. Она чувствовала себя экспонатом в музее уродцев — на нее показывали пальцем, шептались, но никто не видел в ней человека. Ее «слабый» дар, ее проклятая эмпатия, теперь был постоянной пыткой. Она не просто слышала шепот — она чувствовала волны исходящего от людей страха, любопытства и злорадства. Они бились о ее психику, как волны о скалу, и только подаренный Мастером Элиасом амулет, который она теперь носила под платьем, не давал ей сойти с ума, приглушая этот шум до сносного гула.

Ее единственным спасением была учеба. На лекциях по Теории кровных линий у магистра Элвиса она могла утонуть в хитросплетениях генеалогических древ, где всё было логично, упорядоченно и не имело к ней личного отношения. На Основах гемомантии она могла смотреть на чужие, яркие вспышки силы с отстраненным любопытством биолога, изучающего редкий вид насекомых. Она стала тенью, тихим призраком за последней партой, который ничего не спрашивает и на которого никто не вызывает. И это ее устраивало.

Но даже в этом уединении ее настигали взгляды. Взгляд магистра Игнатия на Гемо-манипуляции — оценивающий, холодный, будто он пытался разгадать ее секрет. Взгляд Офелии из дома Ястреба — ядовитый и полный зависти, ведь именно Вайолет, а не она, теперь была помолвлена с завидным наследником. И самый тяжелый, самый невыносимый взгляд — его.

Лео Грифон. Он игнорировал ее на людях, делая вид, что ее не существует. Но она чувствовала его внимание. Ощущала его взгляд, тяжелый и горячий, на себе, когда проходила мимо. Он никогда не смотрел прямо, но она видела, как его голова слегка поворачивалась в ее сторону, как напрягались его плечи. Он следил за ней. И в ответ на это внимание ее кровь отзывалась предательским, тонким ароматом хризантем, который, казалось, сводил его с ума сильнее любой ярости. Это была странная, мучительная связь — он ненавидел ее присутствие, но его собственная сущность, его «зверь», постоянно выискивал ее, тянулся к тому спокойствию, которое она невольно излучала.

Но самым странным и пугающим был запах. Вернее, его отсутствие и внезапные, навязчивые появления. В её комнате не пахло ничем, кроме старого камня. Но иногда, когда она выходила в коридор или спускалась в столовую (где теперь ей был выделен отдельный столик в углу, под присмотром), она ловила его на себе — тяжёлый, изучающий взгляд. И в тот же миг, будто в ответ на его внимание, она чувствовала, как воздух вокруг неё наполняется тонким, едва уловимым ароматом белых хризантем. Он возникал сам по себе, её собственная кровь реагировала на его присутствие, выдавая её с головой.

Однажды, вернувшись с лекций, Вайолет замерла в коридоре. У дверей в покои Лео стояла непривычная суета. Несколько незнакомых слуг в ливреях с гербом главной резиденции дома Грифонов (более строгой и старинной, чем академическая) перетаскивали внутрь тяжелые сундуки. Воздух гудел от низкого, незнакомого голоса, отдающего приказы.

И тогда она увидела его. Лорд Маркус Грифон. Он стоял спиной к ней, осматривая дверь в комнату сына с видом хозяина, инспектирующего свои владения. Он был таким же высоким и мощным, как Лео, но его сила была иной — не дикой и взрывной, а холодной, выдержанной и неумолимой, как ледник.

Он обернулся, и его взгляд, тот самый оценивающий, сканирующий, скользнул по ней. Он не удивился, не кивнул. Он просто занес ее в свою учетную книгу, как еще один предмет обстановки.

— Отец, — позади нее прозвучал голос Лео. Он только что поднялся по лестнице и замер на площадке. В его голосе не было радости от нежданной встречи. Было напряженное, знакомое по их стычкам ожидание бури.

— Лео, — лорд Маркус кивнул с той же холодной формальностью. — Мне доложили о некоторых… инцидентах. Решил лично убедиться, что ситуация под контролем. И что твое «лечение» проходит эффективно.

Он сделал паузу, и его взгляд перешел с сына на Вайолет и обратно, заставляя их обоих чувствовать себя подопытными животными.

— Завтра. Сады. В час дня. Я буду наблюдать. Полагаю, вам есть что обсудить и продемонстрировать на людях.

Это не было предложением. Это был приказ, отлитый в сталь. Развернувшись, он проследовал в покои Лео, не оставив возможности для возражений.

Лео простоял еще мгновение, сжав кулаки. Он бросил на Вайолет взгляд, в котором ярость смешалась с чем-то похожим на стыд — стыд за то, что отец застал его в такой унизительной зависимости. Затем он резко развернулся и скрылся у себя в комнате.

На следующий день, стараясь убить время до рокового «свидания», Вайолет попыталась укрыться в библиотеке. Именно там, в узком переходе, она и столкнулась с ним нос к носу. Он шёл навстречу, окружённый своей свитой, громко смеясь над чьей-то шуткой. Увидев её, его смех оборвался. Он замер, и его золотые глаза сузились. Вайолет попыталась отступить, прижаться к стене, но было поздно.

Он резко дернул головой, с силой втянув воздух носом, будто учуяв добычу. По его лицу пробежала гримаса — не ярости, а чего-то более глубокого, животного и неподконтрольного. Он сделал шаг к ней, и вся его свита замерла в неловком ожидании.

— От тебя снова пахнет этими цветами, — прошипел он так тихо, что услышала только она. В его голосе была не злоба, а какое-то болезненное, ненавидящее себя любопытство.

— Я ничего не могу с этим поделать, — так же тихо ответила она, глядя ему прямо в глаза, с вызовом во взгляде.

Он задержал взгляд на её губах, потом медленно перевёл на глаза. Воздух затрепетал от напряжения. Казалось, ещё мгновение — и он схватит её, встряхнет, попытается силой остановить этот запах, это влияние, которое сводило его с ума.

Но он лишь с силой сжал кулаки, костяшки побелели.

— Уйди с моих глаз, — выдавил он хрипло и, резко развернувшись, прошёл мимо, грубо задев её плечом.

Его друзья, переглянувшись, поспешили за ним.

Напряжение росло с каждым часом. Он её ненавидел. Она его презирала. Но невидимая нить между ними тянулась и натягивалась, грозя лопнуть в любой момент.

И вот настал день, когда эту нить решили натянуть до предела.

К ней в комнату без стука вошла та самая угрюмая служанка.

— Тебя ждут внизу. Готовься к прогулке. Через полчаса, — бросила она, окинув комнату и Вайолет пренебрежительным взглядом, и развернулась, чтобы уйти.

Рука служанки уже лежала на дверной ручке, когда за её спиной раздался тихий, но абсолютно чёткий голос. В нём не было ни злости, ни надменности. Только холодная, отполированная вежливость, режущая, как лезвие льда.

— Остановись.

Служанка замерла, поражённая не столько словами, сколько интонацией. Она медленно обернулась.

Вайолет стояла посреди комнаты. Она не изменила позы, не подняла голоса. Но вся её осанка, прямой взгляд и спокойно сложенные руки вдруг напомнили, что стоит она не в конюшне, а в покоях древнего аристократического рода. Даже её потрёпанное платье внезапно выглядело не как признак бедности, а как вызывающий вызов.

— Ты обращаешься ко мне? — служанка нахмурилась, пытаясь вернуть себе преимущество грубостью.

— Я обращаюсь к женщине, которая только что переступила порог моей комнаты без разрешения и позволила себе говорить со мной на «ты», — голос Вайолет был ровным, почти бесстрастным. — Ты забываешься. Я — леди Вайолет Орхидея. Ты — служанка в доме моего жениха. Между нами дистанция, которую ты не имеешь права нарушать. Впредь ты будешь стучать, прежде чем войти. И обращаться ко мне на «вы». Понятно?

Она не ждала ответа. Её взгляд, ясный и холодный, встретился с растерянным взглядом служанки и заставил ту опустить глаза. Это был не гнев. Это было напоминание о порядке вещей, вбитое в Вайолет с детства, несмотря на бедность. Гордость была последним, что у неё оставалось, и она была намерена её беречь.

Служанка, покраснев, пробормотала:

— Так точно… вы… ваша милость. Через полчаса.

И на этот раз она почтительно вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Вайолет осталась одна, и холодная маска на мгновение спала с её лица. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как дрожь от небольшой, но важной победы проходит по её телу. Она могла быть бедной. Её могли продать и купить. Но пока она дышала, она оставалась леди Орхидея. И она заставит всех вокруг помнить об этом.

Эта тихая, холодная гордость будет её щитом в этом новом, враждебном мире.

Она понимала, что это значит. «Прогулка». Первое из запланированных свиданий, призванных демонстрировать окружающим «гармонию» их будущего союза.

Ровно через тридцать минут она спустилась в главный холл. Лео уже ждал её, прислонившись к мраморной колонне. На нём был идеально скроенный тёмно-зелёный камзол, подчёркивавший ширину плеч. Его лицо было отрешённым и холодным, маской идеального наследника. Он не смотрел на неё.

Рядом стоял лорд Маркус Грифон.

— Прогуляйтесь по садам, — сказал он, и это прозвучало как приказ. — На людях. Будьте любезны друг с другом. Я буду наблюдать.

Последняя фраза повисла в воздухе откровенной угрозой.

Они вышли в знаменитые сады «Алой Розы». И сразу же ощутили на себе тяжелый, пристальный взгляд. На одном из балконов личных апартаментов дома Грифонов — роскошного, отдельного крыла в северной части Академии, куда могли попасть только члены семьи и их личная прислуга — стоял лорд Маркус Грифон.

Он опирался на каменную балюстраду, словно смотря на виды, но его поза была слишком напряженной, а взгляд — слишком целенаправленным. Он находился на достаточном расстоянии, чтобы не слышать их слов, но прекрасно видел всю картину. Он был похож на сокольничего, наблюдающего с высоты за первым полетом ловчей птицы, готовый в любой момент натянуть поводок.

Это знание висело между ними, добавляя новый слой напряжения к их и без того натянутым отношениям. Они шли не просто под взглядами случайных зевак — они выступали перед своим самым строгим и жестоким судьей.

— Улыбнись, — сквозь зубы процедил Лео, глядя прямо перед собой и изображая лёгкую улыбку для окружающих. — Или ты не умеешь этого делать?

— Я не актриса в твоём спектакле, — так же тихо ответила Вайолет, стараясь, чтобы её губы тоже растянулись в подобие улыбки.

— Ты сделаешь всё, что я прикажу тебе. Не забывай об этом.

— Я помню только то, что ты нуждаешься во мне. Остальное — шум.

Он резко повернул с главной аллеи, уводя её в боковую, более узкую и пустынную тропинку, утопающую в густой тени кипарисов. Ровный белый гравий под ногами сменился на неровную, поросшую мхом тропу. Воздух стал прохладнее, гуще, наполненным терпким ароматом хвои и влажной земли. Гул голосов и музыка фонтанов мгновенно отступили, сменившись оглушительной, давящей тишиной, в которой был слышен лишь трепет их сердец.

Как только последний просвет между деревьями скрыл их от посторонних глаз, маска Лео не рухнула — она взорвалась изнутри.

Он развернулся к ней так стремительно, что Вайолет инстинктивно отпрянула, ударившись спиной о шершавый ствол древнего кипариса. Он не схватил ее сразу. Он навис над ней, врезаясь в ее личное пространство, загораживая собой весь свет. Его тело стало сплошной линией напряжения, каждую мышцу сковала неистовая, сдерживаемая ярость.

— Прекрати это! — его голос был не криком, а низким, сдавленным рычанием, который, казалось, исходил не из горла, а из самой глубины его существа. Он был тише шепота, но от этого в сто раз страшнее. — Выключи это! Я чувствую это на зубах, понимаешь? Этот сладкий, удушливый запах! Он повсюду! Он въелся в мои комнаты, в мои книги, он преследует меня!

Его глаза, дикие и горящие, метались по ее лицу, не в силах сфокусироваться, словно он пытался найти на ней скрытый рычаг, кнопку, чтобы остановить это.

Вайолет пыталась дышать ровно, но воздух стал густым, как сироп. Его ярость была физической силой, давившей на ее грудь. Она чувствовала, как по ее спине пробегают мурашки, а пальцы холодеют.

— Это не я! Это ты! — выдохнула она, её собственное хладнокровие начало давать трещину под напором его ярости. — Это твой зверь чует меня! Ты ненавидишь меня за то, что твоя же собственная сущность тянется ко мне, потому что я могу дать ей то, чего не можешь дать ты! Покой! Это реакция на тебя самого.

— На меня? — он фыркнул с ядовитым смешком, лишенным всякой веселости. — Я ничего не делаю! Я просто существую! А ты... ты отравляешь меня этим... этим спокойствием! — Он произнес последнее слово с таким отвращением, будто это было ругательство.

Он сделал еще один шаг вперед. Теперь между ними оставалось не больше дюйма. Она чувствовала исходящий от него жар, видела мельчайшие золотые искры в его радужках, дрожь в напряженных мышцах его шеи. Запах грозы, металла и его собственной, необузданной силы смешивался с ее ароматом хризантем, создавая странный, пьянящий и опасный коктейль.

— Тогда отпусти меня! — ее голос сорвался на шепот, когда она попыталась вырваться, упереться ладонями в его грудь, но его хватка на ее плечах стала железной. — Прикажи им найти другой способ! Другого мага, артефакт, что угодно!

— Я НЕ МОГУ! — это вырвалось у него внезапно, и это был уже не рык, а крик настоящей, нескрываемой агонии. Его пальцы впились в ее плечи так, что ей стало больно. На миг его взгляд потерял фокус, уйдя куда-то внутрь себя, и она увидела не наследника, не монстра, а измученного, загнанного в угол зверя, который отчаянно борется с цепями. — Они... я... — он замолчал, сжав зубы, будто спохватившись, снова пытаясь натянуть на себя маску контроля.

И в этот миг, когда его защита дала трещину, она увидела их. Едва заметные, тонкие, как паутинка, серебристые линии, расходившиеся от его висков и скрывавшиеся в волосах. Почти невидимые шрамы. Следы тысяч таких же битв. Следы боли, которую он носил в себе каждый день, каждый час.

Ее собственный гнев внезапно угас, смытый внезапной, острой волной понимания. Ее дар, ее проклятое сочувствие, встрепенулось, уловив ту самую музыку его крови — не яростную и разрушительную, а израненную, одинокую и безумно уставшую.

Они замерли так, грудь к груди, его руки всё ещё сжимали её плечи, её спина впилась в кору дерева. Его лицо было всего в дюйме от её лица. Дыхание сплелось — его горячее и прерывистое, ее — поверхностное и частое. Глаза, ещё секунду назад полные ненависти, теперь выражали смятение и какую-то новую, жгучую интенсивность. Его взгляд упал на её губы, задержался на них. Запах хризантем между ними стал почти осязаемым, густым и пьянящим. Он втянул его, и его веки дрогнули. Это больше не злило его. Это манило. Его внутренний зверь, которого он так старался подавить, тянулся к этому запаху, к этому спокойствию, к ней, предавая его разум и волю.

Он не наклонился. Он рухнул вперёд.

Его губы прижались к её губам с такой силой, что у неё ёкнули зубы. Это не было нежностью. Это был акт агрессии, отчаяния, попытка силой вырвать у нее то, что сводило его с ума — её тишину, её покой. Он хотел раздавить его, уничтожить в самом зародыше, в её устах.

И сначала она застыла. Её разум взвыл от протеста, от оскорбления, от леденящего страха. Её руки упёрлись в его грудь, пытаясь оттолкнуть каменную твердыню его тела. Но это было бесполезно.

А потом… потом что-то переключилось.

Его поцелуй, яростный и требовательный, не встречал ответа, и от этой беспомощности в нём вдруг прорвалось что-то ещё. Отчаяние сменилось жадностью, ярость — неистовой, непонятной ему самому страстью. Его грубый захват её плеч смягчился, его пальцы вцепились не в плоть, а в ткань её платья, притягивая её ещё ближе, стирая и без того ничтожную дистанцию между ними. Его губы, сначала просто давящие, стали двигаться — горячие, влажные, настойчивые. В его дыхании, срывающемся на короткие, хриплые вздохи, слышалась не просто злоба, а голод. Жажда. Та самая, что заставляла его зверя тянуться к ней.

И её тело… её тело начало отвечать.

Лёд её гордости дал трещину. Волна жара, чуждая и пугающая, прокатилась по её жилам, сменив привычную прохладу. Её дар, её эмпатия, всегда защищавшая её, вдруг развернулась другой стороной. Она почувствовала не только его ярость. Она почувствовала всё. Глубинную, всепоглощающую боль, ужасающее одиночество, нескончаемую борьбу и — под всем этим — тот самый голод. Голод по тишине, по покою, по ней.

И её собственная, давно похороненная потребность в чём-то большем, чем выживание, отозвалась на этот зов. Её губы, сжатые в тонкую ниточку отпора, вдруг разомлели, дрогнули и… приоткрылись. Не для того, чтобы кричать. А для того, чтобы вдохнуть его.

Это была не осознанная капитуляция. Это было физическое, животное подчинение силе, которая была больше их обоих. Её ладони, ещё мгновение назад упёршиеся в его грудь, разжались. Пальцы непроизвольно вцепились в складки его дорогого камзола, не отталкивая, а удерживая, ища опоры в этом головокружительном падении. Собственный стон, тихий и растерянный, застрял у неё в горле.

Она поддалась.

Поддалась шквалу эмоций, который он обрушил на неё. Поддалась странному, жгучему влечению, рождённому на стыке ненависти и отчаяния. Поддалась инстинктивному пониманию, что в этот миг он не пытался её сломать — он искал в ней спасения, даже если сам не осознавал этого.

Её кровь пела в унисон с его бурей, а аромат хризантем смешался с его запахом — грозы, кожи и чего-то неуловимого, что было сутью него. Они перестали быть врагами. На мгновение они стали просто мужчиной и женщиной, тонущими в водовороте чувств, которые были слишком сильны и слишком опасны, чтобы им давать имена.

Именно эта полная, шокирующая капитуляция с её стороны и заставила его оторваться.

Он отпрянул так резко, будто её губы внезапно стали раскалённым металлом. Его глаза были дикими, полными ужаса и полного, абсолютного недоумения не только перед тем, что он сделал, но и перед тем, что сделала она. Он увидел в её распухших губах, в её заблестевших глазах, в её сбившемся дыхании своё собственное отражение — такое же потерянное, такое же охваченное стихией, которую невозможно контролировать.

Он смотрел на неё, и на его лице читалась pure, unadulterated panic — паника дикого зверя, попавшего в капкан, который он не понимает, но из которого и не хочет вырываться.

Не сказав ни слова, не найдя ни единой язвительной фразы, чтобы прикрыть этот провал, он резко развернулся и почти побежал прочь по аллее, его плечи были напряжены, а шаги — сбивчивыми и быстрыми.

Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Она медленно соскользнула по стволу дерева на землю, поджав колени. Она прикоснулась пальцами к губам. Они дрожали и горели.

Он ненавидел её. Она презирала его. Но между ними только что произошло нечто неизмеримо более опасное и интимный, чем простая ссора. Они коснулись самой сути друг друга — его ярости и её тишины. И это касание оставило на обоих шрамы куда более глубокие, чем любые слова.