Кровь над светлой гаванью

ГЛАВА 10

ДАЛЬНИЕ ПОЛЯ

«Я, Леон из Вердани, настоящим объявляю эту равнину — от гор Венхольда до Серых Курганов — Тираном, что значит Гавань Божья на древнем верданийском. Верные, что пришли сюда со мной, отныне будут зваться Тиранийцами, ибо мы и наши потомки будем служить как хранители Светлой Гавани Божьей. Здесь мы пребудем отныне в Свете Истины, в стремлении к Знанию и в Изобилии Божьем».

Леонид, «Завоевания», Стих 104 (1 от Тирана)

ПРЕЖДЕ ЧЕМ СИОНА успела спросить, что, во имя всего святого, случилось с Томилом, Квен уже развернулся и вылетел из лаборатории, толкнув дверь так сильно, что она с грохотом ударилась о стену.

— Томил! — она бросилась за ним, но он был до одури быстрым. К тому моменту, как Сиона приподняла юбки и выбежала из лаборатории, он уже исчез в коридоре. — Томил, подожди!

— Вы не видели моего помощника? — спросила она у секретаря.

— Скверного? — пробормотал мужчина за стойкой с равнодушием. — Побежал в ту сторону.

Сиона нашла Томила на черной лестнице между третьим и четвертым этажом. Он свернулся у стены, как ребенок, дрожа сильнее прежнего, с головой между коленей и руками, сильно сжимающими себя, будто боялся, что его тело развалится на части.

— Томил, что случилось? — Сиона потянулась к нему, но он дернулся так резко, что она отпрянула.

— Не трогай! Волшебница! — выплюнул он слово, будто оно обжигало. — Не трогай меня!

— Ты не можешь так со мной разговаривать, — сказала она, сбитая с толку. — Что с тобой?

— Я же сказал тебе! Это была Скверна!

— И я слышала тебя, — ответила она, — но что это значит?

— Заклинание перекачки, которое ты использовала… — его голова оставалась прижатой к коленям, пальцы вцепились в медные волосы. — Этот белый свет… Так выглядит Скверна, когда она захватывает живое существо.

— Это… — Сиона отступила на шаг, качая головой. Он не мог всерьез говорить то, что, казалось, говорил. Это безумие. Немыслимо. — Уверена, ты ошибаешься, — сказала она самым спокойным голосом, какой смогла найти. — Никто не перекачивает энергию из этого мира. Только из Иного мира.

— Называй это Иным миром, если хочешь. Как угодно. То место, которое мы видели в чарографе, — это была поляна на юге Квена.

— Томил. — Сиона попыталась подражать мягкому тону Альбы, хоть и знала, что ей это не удается. — Поверь, это просто невозможно. Обещаю тебе.

Он посмотрел на нее прямо, и ее поразило, что в обычно каменных глазах со стальным взглядом стояли слезы. Она отпрянула, испугавшись остроты этой эмоции.

— Невозможно? — Его голос стал низким, и Сиона внезапно вспомнила, что ее помощник — хищник из беспощадной глуши, где мужчины иногда охотятся друг на друга, а затем поедают добычу. — Я вырос на равнинах Южного Квена, верховная волшебница. Я знаю, как, они, блять, выглядят.

— Так, послушай…

— Нет, это ты послушай! — прошипел Томил, и Сиона сделала еще шаг назад. — Мой отец умер в палатке из оленьей шкуры, поставленной на заснеженном поле. Он развалился на спирали света — точно, как тот куст. Его перекачали. Это… — его голос оборвался, дрожа не только от горя. От ярости. — Моей сестре потребовался час, чтобы оттереть с меня всю кровь. Она не плакала. Никогда не плакала, когда кому-то нужно было чтобы она была сильной. Она никогда не останавливалась, верила, что следующая миграция принесет нам что-то другое, что-то лучшее. Но даже она… — Он прервался, вдыхая с трудом, и когда моргнул, слезы скатились с его щек. — Скверна забрала и ее — во время перехода в Тиран, всего в миле от барьера.

Но это было невозможно. Сиона покачала головой, судорожно ища рациональное объяснение, которое, она была уверена, должно существовать — потому что оно обязано существовать. Тиран построен на магии, Тиран это божье наследие, Избранный Город Бога, Его Светлая гавань в мире тьмы. Должно быть другое объяснение.

— Слушай... — Ее мысли, разлетевшиеся, как стая всполошенных птиц, ухватились за первое объяснение, которое казалось хоть немного устойчивым. — Волшебник-основатель Леон называл Иной мир садом — а это слово на староверданском также означает «рай». Если тебе он показался похожим на Квен, значит, это просто твоя личная версия рая. Правда? Это ведь логично, правда, да? Ты сам сказал, что наши человеческие умы могут быть неспособны воспринять Иной мир. Может быть, Бог это учитывает. Может, Он показывает нам Иной мир в такой форме, какую мы в состоянии понять.

— Тогда что такое Скверна? — потребовал Томил.

— Это то, чем ее всегда считали наши лучшие исследователи: болезнь, проявляющаяся у немытых и...

— Скверна — не болезнь, — перебил ее Томил. — Оспа — это болезнь. Лихорадка — болезнь. А Скверна — это сверхъестественное зло, и оно делает в точности то же, что твоя перекачка сделала с тем кустом.

— Я... — Что она могла на это сказать? Как Томил мог ошибаться? Но в то же время — как он мог быть прав? Как такое вообще возможно? — Может, ты просто смутно помнишь. Иногда, когда событие слишком болезненное, чтобы с ним справиться, память искажается. Когда умерла моя мама…

— Ты предполагаешь, что твой бог показывает каждому свое изобилие в форме субъективного рая, — сказал Томил. — Если это так, то почему он показал мне Скверну?

— Возможно, из-за того, кто ты есть, и во что ты веришь.

Гнев Томила не вспыхнул. Вместо этого он моргнул, и на мгновение выглядел таким сокрушенным, что у Сионы сжалось сердце. Она не хотела произносить следующие слова. Не хотела даже думать их. Но альтернатива была слишком ужасна, чтобы ее допустить.

— Я терпела твои нелепые заявления о религии, ладно? Но суровая истина в том, что твой народ отверг Истинного Бога и, следовательно, саму Истину. Леон дал твоему виду шанс присоединиться к Свету, и твои предки отказались. Вы продолжаете отвергать Его, несмотря на все доказательства Его святости и превосходства. Может, ты не видишь Божьего Изобилия потому, что оно не предназначено для глаз неверующих. Оно для настоящего искателя знаний. Ты видишь кошмар, потому что это то, что Бог уготовил тебе — то, что твой народ сам навлек на себя поколениями сознательного невежества.

В какой-то момент, пока Сиона говорила, все эмоции исчезли с лица Томила. Он стал камнем, когда спросил:

— А что видели вы, верховная волшебница? Если я увидел лишь то, что заслуживает языческий грешник, то что увидели ваши просветленные глаза волшебницы? Что вам показал ваш Бог?

— Он... — Сиона запнулась. Потому что Томил говорил о заснеженном поле. Она ведь тоже видела поле, не похожее ни на одно место, где она когда-либо бывала.

— Сад во дворе Тирана, может быть? — подсказал Томил. — Цветы, что напоминают о доме?

Сиона не могла назвать ни кустарники, ни животное, ни следы, что она видела на том поле. Все было таким же чуждым, как и лунный снег. Она покачала головой, отгоняя невозможное.

— Я видела Небесный свет. — Она подняла подбородок. — И это было прекрасно.

— Скверна всегда прекрасна, — сказал Томил, — с безопасного расстояния, разумеется. Вблизи — это кровь твоего отца у тебя на лице. Это желание подбежать к нему, просто чтобы обнять еще раз перед тем, как он исчезнет, зная, что если ты это сделаешь, свет размотает и тебя. Зная, даже в детстве, что ты должен стоять, не шелохнувшись, пока твой единственный родитель разваливается у тебя на глазах. Вот что делает Скверна, понимаешь? — Лицо Томила исказилось. — Она раздирает человека по спирали: сначала кожу, потом остальное. Ты видела, как с куста срывались листья и кора. Представь, что это случается с твоей доброй тетей, с кузиной…

— Ты спятил! — взвизгнула Сиона, прежде чем он смог вложить в ее голову еще одну омерзительную, нелепую картину. Ей хотелось, чтобы голос не дрожал так сильно, когда она пыталась вернуть Томила к здравому смыслу. — Я понимаю, что ты пережил страшное. Тебе больно, но именно поэтому тебе нужно на минуту остановиться и обдумать, что ты говоришь. Ты запутался.

— Нет, верховная волшебница, я думаю, я впервые я вижу все с абсолютной ясностью. — Зрачки Томила чуть расширились на фоне ледяных радужек, будто он воспринимал что-то за гранью того, что могла видеть Сиона. — Эти координаты, верховная волшебница Фрейнан...

— Что? — спросила она, — хотя почему она вообще потворствовала этому безумию? Она верховная волшебница. Ей не обязательно было все это терпеть. Ей следовало бы велеть Томилу уйти домой и пересмотреть, как он разговаривает со своими наставниками. Ей следовало бы... — Какие координаты? — спросила она.

— Вы знаете, верховная волшебница, — сказал Томил, не отводя взгляда. — Если задумаетесь, где-то в этом вашем постоянно занятом маленьком уме, эта мысль наверняка уже приходила вам.

— Что именно мне должно было прийти в голову?

— Когда мы только познакомились, вы объяснили мне, что такое Запретные координаты. Я охотник. Я всегда размещаю все на мысленной карте, так что меня всегда интересовало... почему Запретные координаты расположены именно так? В идеальном круге. Как определенный город, заключенный под полусферным куполом.

— Нет! Ты все выдумываешь. Природа Запретных координат выше нашего понимания.

— Вы не верите в это, верховная волшебница Фрейнан.

— Прости что?

— Если бы вы действительно верили, что есть божественные вещи вне вашего понимания, вы бы не пробивались в Высший Магистериум против воли старших. Вы бы не открыли окно в Иной мир, запрещенное Фаэном. Если вы знаете, что что-то там есть, вам нужно сорвать корку — несмотря на мнение вашего бога. Не говорите, что в этот раз все по-другому.

— Это и есть по-другому! Это ересь!

— Как и то, что вы открыли окно, — сказал Томил, словно соблазняющий демон, затягивающий ее в бурю своих серых глаз, он продолжил: — Так зачем останавливаться на этом? Давайте, верховная волшебница Фрейнан. Запустите ваш выдающийся тиранский мозг и выстройте Запретные координаты на своей безупречной ментальной карте Иного мира. Я знаю, что вы можете. Постройте их и скажите мне, что я не прав.

У Сионы дрожала губа. Она хотела бы — только на этот миг — быть мягкой и благочестивой женщиной Тирана. Хотела бы, чтобы ее разум, ведомый логикой, замедлился и уступил место эмоциональной жажде безопасности. Хотела бы отвести взгляд от Томила, закрыть глаза на то, что она никогда не должна была узнать. Но она не могла.

Без приглашения ее разум раскололся и впустил немыслимое. Она накинула числа на сетку и выстроила их — весь диапазон точек, где перекачка разрешена, и ту единственную зону, где она запрещена: круг, размещенный, как и Тиран, в самом центре широкого и дикого Квена. Эффективная перекачка на юге, где климат более благоприятный, чем в ледяном севере, еще лучшая перекачка — в точках, где верховный волшебник Джуровин записал наличие пышных лесов, проседающая зона перекачки зимой, когда северные районы поддерживают меньше жизни...

— Нет... — Ее голос дрожал, как тростинка на ветру, готовая сломаться. — К-как... Это не может быть правдой. — Она моргнула, сдерживая слезы. — Тиран, Архимаги, волшебники-основатели — они бы никогда не построили все это ценой человеческой жизни. Это просто не имеет смысла.

Томил рассмеялся. Он действительно рассмеялся ее слезам — грубый, злой звук, лишенный веселья.

— Неужели ты не знаешь, как устроен твой город? Это куда логичнее любой формулы, которой ты меня учила.

— Я прекрасно знаю, как устроен этот город! — воскликнула Сиона. — Я бывала в лабораториях, где…

— Этот город пожирает Квенов заживо! Он всасывает нас, ломает в своих шестернях и выплевывает, когда больше нечего из нас выжать. Буквально. Ты знаешь, что делают стражи барьера с Квенами, которые не могут работать?

— Я не желаю этого слышать! — Кулаки Сионы сжались у ее боков. — У тебя нет права так говорить о городе, который дал тебе дом! Ты — злобный, неблагодарный…

— Неблагодарный?! — Томил зарычал. — Ради всех богов, верховная волшебница! Хоть раз вынь голову из своих рун и формул и подумай о том, в какой реальности живем мы! Квены допускаются в этот город лишь до тех пор, пока они обеспечивают дешевую рабочую силу. Наше присутствие здесь — не милосердие, а условие. И оно — жестокое. Вам, тиранцам, плевать, когда мосты рушатся на нас, когда ваши химикаты нас травят, когда ваше поломанное заводское оборудование хватает нас и перемалывает в фарш. Почему бы вашей магии тоже не обращаться с нами как с мясом — как с ресурсом, который можно зарезать и поглотить?

— Это говорит дикарь! — выкрикнула Сиона, потому что у нее не осталось других аргументов. — С земли каннибалов!

— Мой народ — не каннибалы, — выплюнул Томил сквозь стиснутые зубы, ничуть себе не помогая. — И в Квене не было ни одного каннибала до Скверны — до вас, пока вы не уничтожили все наши источники пищи! Как ты можешь не видеть, что все это связано? Я думал, ты действительно стремишься к истине — по-настоящему. А оказалось, ты такая же слепая и тупая, как и весь остальной Тиран.

И тогда Сиона ударила его.

Она никогда раньше не била человека. Это было больно. Ладонь жгло, и по костям руки прошел резкий всплеск боли. Шок парализовал ее на мгновение, и она не успела подготовиться к ответной реакции.

В одно страшное дыхание Томил рванулся вперед, и она была уверена, что он ударит ее в ответ. Она споткнулась о собственные сапоги, рука дернулась к цилиндру на поясе. Глаза Томила следили за движением, холодные и зловещие.

— Ты настолько предана своему богу жадности? — сказал он. — Ну тогда давай. Служи ему. Уничтожь меня.

— Томил! — выдохнула Сиона, когда он прижал ее к стене, и она поняла, что не сможет. У нее не хватило бы духа активировать проводник у его груди. Не с такого расстояния. — Я не…

— Во время перехода я смотрел, как все мое племя превратилось в кровь на снегу, — Томил больше не смотрел на нее, даже когда сверлил ее взглядом. Он смотрел сквозь нее, в воспоминание, которое она не могла видеть, и которое делало его глаза серебряными от слез. — Интересно, за что они умерли. — Его голос стал шепотом. — Чтобы ты могла подогреть чашку чая? Или запитать свой милый цилиндрик, чтобы не бояться гулять по улицам среди грязных людоедов-квенов?

Сиона плакала, сжимая цилиндр в дрожащей руке. У нее не осталось защит, и она ухватилась за последнего союзника. Потому что никто не мог спорить с Богом. Особенно Скверненный язычник.

— Твои люди умерли, потому что заслужили это. — Да. Вот почему. Именно поэтому, убеждала себя Сиона, даже когда слезы не прекращались. Это все — Божья Воля. Просто Томил не может ее увидеть, потому что он недостоин. — Вы сами навлекли это на себя.

Последние проблески осени замерзли в глазах Томила. Теперь в них остался только холод.

— Тогда чего ты ждешь? — Его грубая ладонь обхватила ее руку и резко прижала к себе, так что ее костяшки уперлись в его грудь, и активация цилиндра пробила бы дыру в его сердце. — Будь настоящей тиранской волшебницей. Убей меня. Теперь, когда я тебе больше не нужен.

Сиона не могла пошевелиться. Не могла думать. Единственным реальным ощущением в этом мире было биение сердца Томила под ее пальцами. Сильное и лихорадочное, несмотря на лед в его взгляде.

— Думаю, вы худший вид убийц, — сказал он, и слова отозвались вибрацией в ее руке. — Тот, кто даже не признает свое преступление. Ты никогда не поклонялась богу истины. — Так же резко, как он прижал ее руку, он оттолкнул ее. С отвращением. — Ты поклоняешься иллюзии.

Без его руки, без злости, связывавшей их, Сиона внезапно оказалась в темноте, в панике. Когда Томил повернулся, чтобы уйти, ею овладела необъяснимый страх.

— Подожди! — Она вцепилась в его рукав, поняв, что не сможет вынести, если он уйдет.

Ей было все равно, ударит ли он ее. Было все равно, если он положит свои охотничьи руки ей на шею и задушит. Впервые за всю жизнь ей меньше всего хотелось остаться наедине со знанием. Но Томил был сильнее, чем она. Он вырвался из ее хватки.

И она осталась одна на лестничной площадке. В полном крахе.

Сиона представляла себе этот момент с тех пор, как узнала, кто такие волшебники. Стоять в свете истины, открыть что-то, что не открывал никто до нее. Как эта мечта многих лет превратилась в кошмар? Боже, это же всего лишь кошмар, правда? Один из ее тревожных снов? Так и есть. Она просто заснула в библиотеке, изучая свой пятидесятый источник о Стравосе, а теперь ее разум играет с ней злые шутки. Вот и все. Только это.

Сиона зажмурилась и тут же распахнула глаза, ущипнула себя, пока кожа не побелела, прижала кулак к губам и впилась зубами в сустав. Она не проснулась. Только залила кровью белый рукав своей блузки, пойманная в ловушку этого абсолютно неприемлемого мира. Все вращалось. Но не было способа избавиться от этого всепоглощающего ужаса. Кроме одного.

Томил должен быть неправ.

Про Бога, про Скверну, про нее.

И она должна была это доказать.

Схватив юбки, она рванула обратно в кабинет, не обращая внимания на капающую с руки кровь.

— К чему такие крики, Фрейнан? — насмешливо окликнул ее Ренторн, когда она пронеслась мимо. — Поссорилась со своим Скверным ассистентом? Дай угадаю…

Сиона захлопнула дверь у него перед носом и заперла ее на замок.

— Ух ты! Какая обидчивая! — донесся приглушенный голос с другой стороны. — У тебя что, месячные?

Сдернув запасной чарограф с полки, Сиона зашвырнула его на стол и принялась писать боевое заклинание огня. Ее руки дрожали, кровь капала на клавиши, но это ее не замедляло.

Никогда в жизни для нее не было так важно завершить заклинание и увидеть его в действии.

Она настроилась на знакомое место — хорошо известный источник перекачки на дальнем краю общеизвестных координат, откуда волшебники вроде Сионы часто черпали энергию, а алхимики — соль. Если безумные утверждения Томила были верны, это место находилось где-то далеко в Квене, возможно, даже за его пределами.

Заклинание отображения вспыхнуло, и Сиона ахнула.

Люди рассказывали истории об океане, ограничивающем Южный Квен — о синей соленой воде, простор которой превышал любую сушу, — но эти истории были старше самого Тирана. Некоторые даже считали их мифами. С начала первых опустошений Скверны ни один картограф не смог добраться туда и вернуться. Даже Джуровин. Но вот он — океан! Невероятно синий, пенящийся белым, в местах, где он целовал берег, отступал назад и возвращался за поцелуем снова.

Фигурки людей двигались вдоль побережья, как муравьи, оставляя следы, которые исчезали после следующей волны, смывавшей песок до зеркального блеска. Сиона с энтузиазмом вбила дополнительные координаты в чарограф, чтобы приблизиться. Люди, похоже, собирались, чтобы что-то искать в намытом песке. Ракушки, поняла она, наклоняясь ближе. У каждого на руке повисла корзина с переливающимися черными раковинами. Возможно, это была какая-то валюта? Или материал для ремесел? Или, возможно, они собирали их ради плоти странных существ внутри — как бедняки иногда ели улиток из тиранских каналов.

Эти люди были одеты не так, как кто-либо из знакомых Сионе. Сначала она подумала, что на их головах — черные повязки, но при более близком рассмотрении поняла: это волосы. Черные волосы. Не тиранский каштан и не квенская медь, а черные, как чернила.

Сиона приблизила еще сильнее — на молодой женщине, остановившейся в мелководье и опустившейся на колени, чтобы рыться в песке. Ее обнаженные руки были теплого бронзового оттенка, как волосы Томила. Когда сборщица раковин подняла взгляд на птицу, пролетевшую в небе, в ее глазах не было видно радужки… или, возможно, она просто была того же чернильного цвета, что и зрачок.

Чудо наполнило Сиону надеждой и светом Бога. Перед Зеркалом Фрейнан она была уверена: Бог, создавший этот океан и этот залитый солнцем песок, мог быть только благим. Магия, позволившая Сионе узреть все это, могла быть только доброй.

Томил увидит.

Она нажала клавишу перекачки.

Потому что Бог, великий настолько, чтобы создать все это, никогда бы не позволил своим волшебникам забирать человеческую жизнь. Кусты — возможно. Животных — может быть. Но не людей. Никогда…

Рука девушки засветилась ярко-белым, как бумага в огне. Она вздрогнула, рассыпав раковины. Затем запрокинула голову, черные глаза широко распахнуты, рот раскрыт в беззвучной агонии, когда ее рука начала распадаться.

— Нет! — закричала Сиона, когда ее мир окончательно рухнул. — Нет! Нет! НЕТ!

Она бросилась отменить заклинание, схватила ручку с края чарографа и провела линию по бумаге. Ручка зашипела и треснула в ее руке, обжигая кожу, но это не остановило перекачку. Белый свет уже дошел до груди девушки.

Сиона вцепилась в саму заклинательную бумагу и вырвала ее из машины. Прерывание заклинания вызвало взрыв, который отбросил Сиону и чарограф на пол.

Перекачка прекратилась, но отображающая катушка не отключилась. Когда Сиона выпрямилась на руках и коленях, иноземная девушка все еще лежала перед ней в медном круге, наполовину разорванная, дергающаяся в попытке дышать. Вокруг были разбросаны ее ракушки, а кристальные мелководья океана стали розовыми от крови. Правая рука исчезла, осталась только белая кость плеча, висящая на нескольких жилах и отвратительно качающаяся с плеском волн.

Сиона потянулась к девушке, слезы ручьями катились по щекам. Ее Жертва была еще жива. Сквозь оголенные ребра Сиона видела, как двигаются легкие, из последних сил поддерживая жизнь. К ней подбежали другие люди. Ее семья, может быть? Друзья? Старая женщина держала голову девушки, рыдая, крича без звука. Младший ребенок сжимал ее оставшуюся руку. Но что они могли сделать? Что, кроме как держать ее, пока вода мягко уносила кровь и ткани в море?

Какой бы ни была жизнь этой девушки — теперь она закончилась. Она была обменяна на вспышку огня здесь, в лаборатории Сионы, за тысячу миль.

— Прости! Прости! Прости! — всхлипывала Сиона. — Прости, прости…

Никогда еще она не чувствовала себя такой бессильной, как перед этой отображающей катушкой, глядя, как стекленеют эти яркие черные глаза.