Кровь над светлой гаванью

ГЛАВА 22

НАДЕЖДА В АДСКОМ ОГНЕ

ТОМИЛ СОВСЕМ НЕ ХОТЕЛ активировать последнее заклинание Сионы.

— Я лучше умру, — была его первая реакция, на что Сиона только моргнула, изумленно глядя своими весенне-зелеными глазами.

— Это… совсем не та реакция, которую я ожидала.

— А чего ты ожидала? — резко бросил он, потом метнул взгляд на дверной проем в гостиной вдовы, опасаясь, что Карра может услышать разговор. Похоже, она уже ушла спать в гостиную комнату, но он все равно понизил голос. — Ты вообще понимаешь, что просишь меня сделать?

— Думаю, да, — Сиона в замешательстве вгляделась в лицо Томила. — Думаю, я прошу тебя отомстить.

— Используя ту же магию, которая убила моих людей?

— Ты же сам помогал мне составлять заклинание! Вот честно, чем нажатие на клавишу активации отличается от написания проклятой формулы?

— А чем заточка палки отличается от вонзания ее в живот человека?

— Ладно, я поняла, о чем ты, но…

— Не думаю, что ты поняла. Если я это сделаю, я стану убийцей. Я буду прямо как… — Томил осекся, поняв, как это прозвучит. Но Сиона уже уловила намек.

— Как я? — она приподняла брови. — Монстром?

— Я не это имел в виду.

— Надеюсь, что нет! — Она сухо рассмеялась. — Тебе еще далеко даже до половины того монстра, каким стала я.

Томил чуть не рассмеялся в ответ. Но не смог — слишком тяжелым было то, чего она от него просила.

— Прости, — ее улыбка угасла. — Не стоило шутить. Но, Томил, ты же не можешь всерьез считать, что этот план сравним с тем, что Верховный Магистериум сделал с твоим народом. Или с тем, что сделала я. Это не то же самое, иначе я бы не просила тебя об этом.

— Почему не то же самое?

— Потому что именно этого Магистериум по-настоящему заслуживает. Ты станешь орудием справедливости.

— Я стану плевком в лицо своим предкам.

Сиона покачала головой:

— Томил, ты ведь был охотником. Ты убивал дичь столько, сколько нужно было, чтобы выжить, верно?

— Да.

— И, если бы другое племя напало на твое, ты бы сражался? Убил бы, если бы пришлось?

— Да.

— Убивать ради роскоши — это по-тиранийски. Убивать ради выживания… разве это не по-квенски?

Томил задумался, нахмурившись.

— Возможно, — признал он. — Возможно, логически я могу сказать, что это правильно.

Возможно, дело было вовсе не в логике и морали. Возможно, все было куда эгоистичнее.

— Просто…

Ренторн, Танрел и Архимаги будут не единственными в отображающей катушке, ты тоже будешь там, он не мог заставить себя сказать это вслух. Вместо этого он тяжело сглотнул и перешел к следующему, не менее болезненному пункту.

— Дело не только во мне. Если я это сделаю, меня убьют. А у Карры не останется никого. Хуже того, когда выяснится, что это сделал я… Черт, даже если не выяснится точно, что это был я, обвинят Квенов. Ты же знаешь, что так и будет.

На этом он ее подловил. Она об этом не подумала. Конечно, не подумала.

— Ну… — Она покачала головой. — И что тогда? Что может быть хуже того, что этот город уже делает с твоим народом?

— Я думал, у тебя богатое воображение.

У Сионы действительно оно было. Она опустила плечи:

— Черт.

— Что?

— Ненавижу, как часто ты оказываешься прав, ты знаешь?

— Я тоже, — больше всего Томил ненавидел смотреть, как этот изумрудный блеск тускнеет под тяжестью его растущего цинизма, как весенний луг, постепенно покрывающийся инеем. Хоть раз ему хотелось, чтобы восторг Сионы победил. Но вечное летнее тепло Тирана покупалось кровью тех, кто жил в холоде за его пределами. И Томил с Сионой слишком хорошо это понимали, чтобы прятаться в солнечном самообмане.

— Я правда не могу просить тебя об этом, да? — прошептала она.

Томил покачал головой.

— Я все равно оставлю чарограф здесь на случай, если ты передумаешь. Но хочу, чтобы ты знал — что бы ты ни решил, это нормально.

— Нормально? — переспросил Томил, уверенный, что ослышался. — Но ты… ты столько сил вложила… Ты смирилась с тем, что все окажется напрасным? — Это совсем не походило на Сиону. Он ожидал, что его сомнения вызовут сражение до крови, а не согласие.

— Странно, да? — Сиона звучала так же удивленно, как и он сам, но в ее голосе была странная радость. — Я поняла: твоя душа для меня важна — независимо от того, как боги взвесят ее в следующей жизни. Ты для меня важен.

— Я… что? — пробормотал Томил, растерянно.

— Если я умру — я хочу уйти, зная, что ты в безопасности. Что ты в мире с самим собой.

— Даже если это значит, что твое наследие будет разрушено? — Томил все еще не мог поверить. — Что ты станешь просто сноской в собственной истории?

— Да. — Сиона сморщила нос и посмотрела на Томила с сияющим открытием во взгляде. — Разве это не странно? Я никогда раньше не заботилась о ком-то настолько, чтобы это перевешивало мою работу.

— Мне кажется, ты просто устала, — сказал Томил. — Тебе бы поспать перед выступлением. Я могу проводить тебя до вокзала.

— Нет, — Сиона сплела пальцы и взглянула на него с неожиданной неуверенностью. — Нет. Я подумала… я не поеду сегодня на станцию.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что если это последняя ночь мира, каким мы его знаем, я хочу провести ее с кем-то, кто сможет это оценить. Я хочу провести ее с тобой… если ты не против?

Томил замер, надеясь, что ее предложение искренне, но в самой глубине чувствовал, что этого не может быть. Сиона больше заботилась о своем наследии, чем о квенском помощнике, как бы она ни утверждала обратное. У нее должны были быть скрытые мотивы, когда она так на него смотрит — как будто он действительно что-то для нее значит.

— Не оставайся, если надеешься переубедить меня за ночь, — сказал он напряженно. — Я уже дал тебе ответ. Я не приму участие в этом заклинании.

— Я знаю, я… — Сиона выглядела раненой. — Я… не поэтому… — ее голос дрогнул, и она прокашлялась. — Ладно. Я тогда пойду. — Она сняла с крючка пальто и накинула его. — В конце концов, если я права, это не последний раз. Совет изменит свое мнение, и мы оба выживем, чтобы увидеть друг друга снова. Честно говоря, не понимаю, зачем я потакаю твоему пессимизму.

Тоска сжала сердце Томила.

— Так даже лучше, — сказала она, вскинув подбородок с вызовом. — Так у нас остается маленькая надежда, верно? — Она улыбнулась. Проклятые боги, эта улыбка.

— До следующей встречи, Томил.

Свет лампы заиграл в растрепанных волосах Сионы, окружив ее мягким ореолом. В этот момент время словно рухнуло, и Томил снова видел свою сестру, отца, весь свой клан — зная, что вся эта маленькая надежда была обречена.

Другого раза не будет.

Прежде чем Сиона дотронулась до дверной ручки, он схватил ее за руку и притянул к себе и поцеловал.

В тот миг, когда их губы соприкоснулись, Томил понял, что сошел с ума.

Сиона не хотела этого. Она уходила. Они расходились во конфликте, Томил отказал ей и в славе, и в мести. И все это — сразу после того, как Клеон Ренторн пытался силой взять ее. Не могло быть, чтобы она этого хотела — от своего дерзкого, колючего, упрямого квенского помощника.

Но произошло нечто странное. Когда он попытался прервать движение, Сиона вцепилась в его рубашку и притянула его ближе. Томил и не замечал, что перестал стричь волосы, работая с Сионой, пока ее тонкие пальцы не вцепились в его пряди и не прижали к себе углубляя поцелуй.

Он и Сиона оба знали, что это — иллюзия, предвестие того, что никогда не будет принадлежать им. Им не суждено было быть друг с другом: Томил не мог по-настоящему принадлежать женщине из Тирана, а Сиона — любому мужчине, не утратив чего-то жизненно важного в себе. Будущего здесь не было. Томил никогда не встретится с семьей Сионы. Сионе не придется мерзнуть в темной зиме на родине Томила. Был только этот миг, и его изолированность делала его непобедимым.

Они отстранились, и Сиона выдохнула:

— Вау! — глаза ее сияли ярче, чем когда-либо. — Что это было?

— Не знаю, — признался Томил. — Просто… я почувствовал, что так правильно. Прости мне не следовало…

Она потянулась и снова его поцеловала.

Переход оставил в Томиле осколок льда — убежденность, что никто из тех, кого он любит, не останется. И Сиона не развеяла это убеждение — наоборот, укрепила. Но ее присутствие медленно растапливало лед надеждой, что однажды, для кого-то из Квенов, все может быть иначе. Что утраты не будут неизбежны.

Томил обхватил лицо Сионы ладонями, отчаянно желая поцеловать ее вновь и боясь, что, если сделает это, то не сможет отпустить.

— Что такое? — спросила она.

— Что бы там ни было дальше, — сказал Томил, — как бы история ни запомнила верховную волшебницу Сиону Фрейнан — я хочу запомнить ее такой. — Поднявшейся на носочки, сияющей от такой мощной надежды, что она граничила с безумием. Чтобы выжить в грядущие дни, он должен был сохранить в себе это гудение энергии, неподвластной смерти и здравому смыслу.

Сложно было сказать, как долго Томил сидел на кухне вдовы, глядя на чарограф с кулаками, прижатыми к губам, которые еще недавно касались губ Сионы. Он не двигался, пока Карра не нашла его там, в прострации, и ему пришлось объяснять ей, в чем дело.

— Мы… мы с Сионой говорили об этом, будто дело только в моем выборе или в ее, — сказал он, — но ведь жить в этом будущем предстоит тебе.

— Если я вообще доживу, — сказала Карра.

— Мне следовало спросить… А чего хочешь ты, Карра?

— Это такой «метод Фрейнан» — спрашивать? Или мое мнение на этот раз имеет значение?

— Наши ответы имели для нее значение — сказал Томил, глядя на неподвижный чарограф, ожидающий его решения. — И твой ответ для меня важен.

— Но я же просто ребенок.

— Поэтому твой ответ и важен. Будущее в итоге не принадлежит ни мне, ни Сионе. Оно твое.

— Не говори так, — в голосе Карры появилась нежность, и на миг она стала как Маэва. Она положила руку на ладонь Томила. — Оно может быть и твоим, дядя.

Ее пальцы сжали его, и отсутствие Маэвы стало внезапно невыносимым. Томил снова превратился в того задыхающегося парня на скалах у барьера Тирана, все его раны снова обнаженные. Боги были жестоки, даруя ему ощущение близости утраченного, ваяя из ее лица все, что он потерял — в момент, когда Карра становилась его последним смыслом жить. Снова.

Он отдернул руку.

— Я слишком сломан, чтобы что-то построить в будущем. Но я пройду с тобой насколько смогу — в любом направлении, которое ты выберешь.

— В любом ли, дядя? — Карра подняла брови.

— Ты единственный ребенок Маэвы. Единственный ребенок Арраса. — Он убрал огненный локон с ее уха. — Ты — будущее нашего народа. И я серьезно имею это ввиду: чего ты хочешь?

Ответ прозвучал без малейших колебаний:

— Я хочу, чтобы эти волшебники сдохли. — Глаза Карры стали ледяными, она расправила плечи. — Я не проживу остаток жизни под чьим-то каблуком. А если жизнь без волшебников невозможна… ну, тогда к черту это все. Уж лучше наше племя погибнет.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Клянусь душами родителей — если ты не активируешь это заклинание, это сделаю я.

Томил покачал головой:

— Ты слишком молода, чтобы испачкать руки кровью, — а ее будет так много, пусть боги их простят. — Я…

«Я сделаю это» хотел он сказать, но образ Сионы застрял у него в горле. Он видел ее ярко-зеленые глаза, упругие волосы, вечно подергивающиеся пальцы — и как все это рассыпается. Как все, что он любил.

— Она этого хочет, — тихо, но с уверенностью, не свойственной ее возрасту, сказала Карра. — Ты же понимаешь? Она хочет умереть, плюнув им в лицо.

— Откуда ты знаешь?

— Поверь, дядя. Это... девчачья штука.

До того как начались неизбежные беспорядки, двое Калдоннэ собрали чарограф Сионы и вернулись в старый жилой комплекс. Их высотка в Квартале Квенов определенно не была самым безопасным местом, но это было единственное здание с приличным радиосигналом и прямой видимостью на Главное здание Магистериума. А если Томил собирался на это решиться, ему нужно было смотреть в лицо тому, что он делал — как подобает охотнику.

Городская стража патрулировала у подъезда к зданию в темное утро суда над Сионой, готовая стрелять по любому Квену, который попробует выйти, но на крыше никого не было. Это дало Томилу пространство, чтобы все подготовить, пока Карра следила за лестницей. Бумаги Сионы были прижаты камнями, чтобы ветер их не унес, радио тихо играло, пока Томил готовил заклинание, которое должно было закончить все остальные заклинания.

— В данный момент Архимаги, верховные волшебники и члены городского совета входят в здание на судебное заседание, — потрескивал голос репортера, пока Томил работал. — Стража не пропускает нашу аппаратуру внутрь, так что похоже, новостей не будет до завершения слушания. Нам, впрочем, сообщили, что суд будет недолгим.

Когда подготовка была завершена, проверена дважды и трижды, Томил склонился над чарографом так же, как когда-то над длинным луком. Закрыв глаза, чтобы сдержать слезы, он молился. Будто бог Охоты услышит своего потерянного сына, заброшенного далеко от равнин.

Я беру, чтобы выжить.

Я беру, чтобы однажды отдать.

Прижав кулак к губам, Томил вспоминал вкус Сионы, вспоминал надежду, горящую в ее глазах — и ударил кулаком по клавише активации.

Сначала не произошло ничего. «На по-настоящему масштабных заклинаниях всегда есть секундная задержка, — говорила ему Сиона, — просто подожди».

И тогда заклинание расширения барьера взревело.

Главное здание Магистериума вспыхнуло, как звезда.

Общий вой ужаса, раздавшийся из радио, был пугающе знакомым и мгновенно вернул Томила к тому самому замерзшему озеру десять лет назад. Он бы и сам закричал, если бы звук не застрял в горле. Это, смерть племени, было слишком огромным, чтобы его вместила хоть тысяча голосов. Все, что он мог — стоять на коленях и дрожать перед мощью, что уничтожила его народ… а теперь обрушивалась на врагов — и на женщину, что вернула надежду в его сердце.

Хотя он велел Карре оставаться на ступенях, она появилась рядом с ним, чтобы смотреть вместе. Он нашел ее ладонь, сплел пальцы с ее и сжал, глядя, как заклинание расширения поглощает Леонхолл.

Над Тираном барьер задрожал от влитой в него энергии и впервые со времен Эпохи Основателей начал менять форму. Напитанный жизненной силой сотни волшебников и неизвестно скольких стражников и политиков, сверкающий купол медленно и неохотно раздулся на запад. Пункт перекачки сиял ярче, лучи чистейшего белого пронзали каждое окно Главного Магистериума, заклинание требовало все больше и больше энергии. Оно продолжало перекачивать, пока не поглотило все живое в здании и вокруг него.

Вот он — след оставленный Сионой Фрейнан на этом мире: огромный красный цветок в самом центре Тирана. И да помогут боги тем, кто будет потом переписывать историю, стараясь стереть из людской памяти этот ужас. Пусть они трут и трут — но найдется тот, кто обернется назад и спросит: «Что же на самом деле случилось в тот день, когда сердце цивилизации расцвело кроваво-красным?»

Даже для самой Сионы было шоком, насколько быстро мужчины из Магистериума и правительства Тирана обратились в зверей, как только поняли, что происходит. Волшебники цеплялись за друг друга, пинали товарищей, ступали по телам, пробиваясь к выходам. Эти последние проявления эгоизма, разумеется, ничем им не помогли, ведь Скверна обрушилась со всех сторон, сдирая с них белые мантии прежде, чем плоть, показывая, кем они были на самом деле — животными.

— Ведьма! — раздался голос среди воплей умирающих. — Квенская предательница!

Но истинные ведьмы — меидры из народа Квенов — никогда не практиковали такую зловещую магию. Они использовали свое знание, чтобы лечить больных и оберегать тех, кого любили. Сиона не была ведьмой. Ее место никогда не было рядом с Томилом и Каррой, и даже не с Альбой и тетей Винни. Она всегда принадлежала к этим ненасытным мужчинам — своим братьям по жадности и самолюбию. Единственным отличием Сионы от этих волшебников было то, что она была более честным чудовищем, чем кто-либо из них. И умирала она истинной волшебницей Тирана: нарядной, с грязной душой, самодовольно присваивающей то, что не принадлежало ей.

«Я не отведу взгляда, даже если Свет сожжет меня».

К тому времени, как белые спирали достигли Сионы в центре зала, отвар смертельного сна уже парализовал ее тело. Она с каким-то отрешенным интересом наблюдала, как кожа и мышцы разматываются с ее тела. Брингхэм, Пэррамис и Оринхел лишились плоти до нее — их крики эхом неслись из скалящихся костей. Последнее, что она увидела, прежде чем откинуться навстречу Аду, — это как алый цвет брызнул вверх, окрашивая белые мантии Леона, Фаэна и Стравоса на потолке.

Но ее последней мыслью была вовсе не мысль о волшебниках Тирана, ни прошлых, ни нынешних.

Ее последняя мысль была зудящим вопросом: сделал ли Томил это потому, что любил ее, или потому, что ненавидел? Но затем — нет, решила она, когда ее кровь и суть рассеялись в белом свете. Она надеялась, что дело было вовсе не в ней. Она надеялась, что Томил заглянул в себя и нашел то, что было нужно, чтобы идти дальше. Томил, Карра, Винни, Альба… Она надеялась, что они все прорвутся сквозь этот ужас к чему-то лучшему.

С душой, вьющейся спиралью прямо в Ад, последняя мысль Сионы была не о мести и не о наследии. Она была о любви.

«На мой взгляд, она — величайшая волшебница своего поколения. Я уверен, что со временем мои коллеги увидят в ней то же, что и я: дух новаторства и решимость, каких Тиран не знал последние сто лет. Она воплощает все добродетели, которые мы ценим в Магистериуме, и лишена слабостей, присущих ее полу. Поэтому я твердо убежден, что ее принятие в наши ряды ознаменует новую эру магии и расширения.

Ферин учит нас, что роль волшебника — формировать историю там, где более слабый ум не сопоставим с задачей. Я ставлю на карту свою репутацию Архимага, когда говорю: вот человек, достойный этой ответственности. Вот ум, сопоставимый с задачей».

— Архимаг Брингхэм Совету волшебников, рекомендательное письмо в поддержку Сионы Фрейнан (333 год Тирана)