Кровь над светлой гаванью

ГЛАВА 12

СМЕРТЬ БОЖЕСТВЕННОГО

Томил представлял, как прыгает. Просто представлял. Сам поступок был бы слишком эгоистичен, чтобы его всерьез обдумывать. Но в такие ночи, как эта, он позволял себе вообразить свободу.

Сидя, прислонившись спиной к стальной цистерне, он свесил ноги с края, равнодушный к пятнадцатифутовой пустоте внизу, крыше и ко всем остальным этажам под ней. С тех пор как водонапорная башня на крыше его дома перестала работать, широкий обод вокруг основания резервуара стал для него удобным местом. В эти ночные часы, пока фабрика рядом с жилым комплексом еще не проснулась, башня дарила ему передышку — тишину в городе, который никогда черт возьми не затыкался.

Обычно Томил приходил сюда, когда апатия его подводила, когда он чувствовал слишком много — больше, чем стоило или больше, чем вынесет Квен, — и ему нужно было утихомирить разум. Но это было сложнее. Его удивляло не то, что он чувствовал злость, и не то, что он чувствовал апатию, а то, как странно эти чувства исказились после ссоры с верховной волшебницей Фрейнан. Его апатия должна была быть направлена на Фрейнан — винтик в злобной машине Тирана. А его ярость — на саму машину Тиран. Он никак не мог понять, почему все оказалось наоборот — почему он так сильно зол именно на Сиону Фрейнан.

Ведь истинная суть Скверны только подтверждала все, что он и так знал о Тиране: город — это монстр, созданный теми, кто берет, ради тех, кто берет. Томил знал это с первых сознательных мгновений по эту сторону барьера. Гнев горел в нем в первые дни, но со временем притупился, как у всех Квенов, если они хотели выжить. Великая машина Тирана была устроена так, чтобы постепенно выжечь сопротивление из Квена, по одному маленькому унижению за раз.

Но постепенно старый огонь вернулся в душу Томила, разгоревшись от тепла лаборатории Сионы Фрейнан — этого иного мира, где важны были лишь знания, где истина не только достижима, но и является абсолютом добра. Ярость, что охватила его сейчас, родилась в той лаборатории. Эта свежая и чуждая ярость, проникающая в самое сердце, могла возникнуть только от предательства, а предательство возможно лишь при наличии доверия. Раскручивая цепочку в обратном порядке, Томил пришел к абсолютно нелепой истине: он доверял Сионе Фрейнан. Вопреки всякому здравому смыслу, он начал верить в эту бешеную маленькую волшебницу и в то, как она видит мир. Как наивный мальчишка, он начал думать, что эта тиранийская женщина воспринимает его как человека, а не как удобную вещь.

Какая же это была смешная ошибка для взрослого Квена.

Томил обхватил одну ладонь другой, кругами водя большим пальцем правой руки по левой ладони Мозоли смягчились за последние месяцы. Как он это допустил? Конечно, если волшебники что-то приказывали Квену, возразить было невозможно. Хотят, чтобы ты сменил работу — меняешь. Но это был первый случай, когда Томил позволил тиранийцу изменить что-то внутри себя. Где-то за это время, пока он притворялся помощником волшебницы, он забыл, кто он есть: не гражданин этого города, а просто мясо, которым город питается.

Он высмеивал слепоту верховной волшебницы Фрейнан, но разве сам не был так же слеп? Соблазнен светом, которого лучше было бы не касаться? И Томил оказался даже более жалким — он не обжегся, стремясь к идеалам своих богов и родичей. Нет. Его приманкой стал тот самый свет зеленого луга в глазах Сионы Фрейнан. В какой-то момент он начал жить ради мгновений, когда волшебница улыбалась ему, ради мгновений, когда он мог заставить ее нахмуриться в задумчивости, ради того, как ее глаза загорались, когда она находила ответ. Он забыл, как они с Маэвой вернулись к месту упокоения их отца через два года после его смерти и увидели, как трава поднялась среди костей. Болезненно зеленая и по колено. Ярчайшие луга вырастают из мертвого.

— Маэва... — прошептал он в ночь. — Как я мог это допустить?

Внутри барьера почти не бывало ветра. Чтобы почувствовать настоящий ветер, нужно было забраться повыше. Это была еще одна причина, почему Томил любил бывать здесь. Он всегда скучал по настоящей зиме, по настоящему ветру, что хлестал кожу и с каждым жгучим вдохом напоминал, что ты жив. Но здесь, в полужизни Тирана, этого прохладного ветерка было достаточно. Он позволял ему представить, будто он снова дома, на равнинах.

Но воспоминания не приносили утешения, как обычно. Сегодняшней ночью вся утрата ощущалась как новая. Но дело было не только в утрате, иначе почему бы эта боль била сильнее, чем обычно? Это было предательство.

— Дядя? — раздался голос, и Томил вздрогнул.

— Карра! боги! — Он обернулся и увидел на лестнице племянницу. Ветер развевал ее рыжие волосы, словно пламя в ночи. — Дьявольский ребенок, ты напугала меня.

Когда она была маленькой, Томил учил Карру двигаться, как охотница. Это было полезным навыком — позволяло ей сливаться с тенью в тиранийских домах, где она работала. Но Томил порой жалел, что научил ее, особенно в такие моменты, когда она подкрадывалась к нему незаметно.

Это должно было бы тревожить — смотреть, как его драгоценная племянница висит на лестнице, ее ночнушка как старый картофельный мешок хлопает на ветру вокруг худого тела. Но он напомнил себе, что она лазала по крышам каждый день. Она всегда мылась, возвращаясь с работы, но сегодня не успела до конца стереть копоть с лица, прежде чем рухнула на койку. Чистка дымоходов была работой для мальчиков, но большинству работодателей было плевать на такие детали, если ребенок справлялся быстро. А сколько бы опасностей ни подстерегало в этой работе, для квенской девочки в этом городе это все еще было одним из самых безопасных занятий.

Тиранийцы испытывали почти навязчивое отвращение к грязи. И пока Томил не мог быть рядом, чтобы защитить свою племянницу, толстый слой сажи был лучшей защитой от неприятностей, что подстерегали красивую квенскую девочку — даже со шрамами. А из Карры получился хороший мальчик. Слишком хороший. Даже с длинными волосами и свободной ночнушкой в ней ощущалась несгибаемая жесткость. Это была вина Томила.

Маэвы не было рядом, чтобы научить дочь более мягкому искусству их народа. Аррас, при всей своей грубой силе, обладал заразительным теплом, которое могло бы смягчить Карру. А у Томила осталась только злость, запертая под слоями апатии. Карра росла, глядя на это. Она училась подражать этому, пусть это ей и не шло. Вся та энергия, что у Маэвы была любовью — в Карре была холодом. Вся сила, что в Аррасе была устойчивостью — в ней стала дикой и злой.

— Уже поздно, — сказал Томил, когда Карра легко забралась с лестницы на край крыши. — Что ты тут делаешь?

— Встала за водой и не услышала твой храп. Это странно, — она уселась рядом с ним на край и свесила ноги. — Заснуть обратно без этого шума не смогла.

— Понятно. — Томил знал, что должен пошутить в ответ. Но не смог.

— Ты выглядишь ужасно. — Обычно Карра говорила с ним на калдонском, но ее голос на родном языке всегда звучал слишком похоже на Маэву. А сейчас это было бы невыносимо. Он отвернулся, чтобы она не увидела слезы в его глазах. — Ты в порядке, дядя?

— Нет.

Калдоннэ не лгали детям и младшим. Хотя Маэва управлялась с правдой с большим изяществом, чем Томил. Неуклюже Карра придвинулась ближе, чтобы ее плечо коснулось его.

Она не умела справляться с эмоциями — ни со своими, ни с чужими. И в этом тоже была вина Томила. И Тирана, наверное. Квенская девочка не выживала в этом городе без множества слоев брони — да и с ними не всегда. Томил просто никогда не мог избавиться от ощущения, что настоящие родители Карры научили бы ее жить лучше. Они нашли бы способ сделать ее сильной, не сделав жестокой.

Он обнял племянницу и поцеловал ее в макушку.

— Я люблю тебя. — Он не говорил это достаточно часто. Калдонский язык был таким прекрасным. Жалко было бы, если бы такая музыка исчезла из мира. — Я тебя очень люблю.

— Боги! — Карра подняла взгляд, пораженная этой непривычной волной чувств. — Что с тобой сделали эти волшебники?

— Вот это, чертовски хороший вопрос.

— Этот козел Ренторн опять тебя тронул? — Карра схватила Томила за ворот жилета и резко дернула, будто ожидая увидеть порезы или осколки стекла.

— Нет, нет. — Он перехватил ее руку. — Дело не в нем.

— Тогда в чем?

— Карра, помнишь, как я всегда говорю тебе не доверять тиранийцам, какими бы сладкими словами они ни говорили?

— И я каждый раз спрашиваю, не считаешь ли ты меня дурой? Ну да, помню.

— Ну, вот… Я был дурак, — пробормотал Томил, глядя в темноту, не в силах встретиться взглядом с племянницей. — Я допустил ошибку. Нарушил собственное правило.

— Это из-за той дамочки, на которую ты работаешь, — в голосе Карры зазвучали насмешливые нотки, и она легонько подтолкнула его плечом. — Она тебе нравится, да?

— Это… неважно. Я ей доверился.

— Боги, дядя, ты серьезно! После всех тех лекций, что ты мне читал!

— Знаю. — Томил проглотил унижение, потому что он его заслужил за то, что так глубоко утонул в ее зеленых глазах. — Я потерял себя. И только сегодня понадобилось что-то ужасное, чтобы вернуть меня к реальности. Понимаешь, я всегда думал, что самое жестокое в Скверне — это ее бессмысленность. Мы с тобой остались одни, без своего народа, без причины. Наше племя исчезло просто так.

Карра отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Улыбка исчезла. Томил почти никогда не говорил о Переправе.

— При чем тут Скверна? — спросила она.

— При всем, — тихо сказал он. — Все это из-за Скверны. — Он вытянул руку, указывая на город внизу. — Все это — причина.

— Я не понимаю.

И Томил объяснил. Он рассказал Карре все, что узнал в лаборатории Сионы за день. Потому что она заслуживала знать. И, более эгоистично — потому что он не хотел оставаться с этим один.

В конце концов, вся его связь с бедной племянницей с самого начала была построена на эгоизме — начиная с того, как он ее воспитывал: яростно, вызывающе по-калдонски. Он твердил себе, что ее родители хотели бы, чтобы последняя из их рода помнила имена предков, чувствовала их отсутствие, пела их песни, говорила на их языке. В этом, возможно, была доля правды. Но настоящая причина была в том, что Томил не мог вынести мысли, что он станет последним из его народа.

Добрый опекун позволил бы Карре стать тиранийкой. Позволил бы ей закалывать волосы и щеголять в платьях, говорить без акцента, вырасти, чтобы стыдиться своего грубого дядюшки и его квенских замашек, которые не сотрут никакие годы. Но он воспитал ее калдонкой, а Калдоннэ не скрываются от правды. Так что он рассказал ей все, что узнал о Скверне, добавив этот вечер в длинный список ошибок, которые он причинил ей.

«Прости», — повторял он снова и снова, зная, что немногие калдонские боги заботятся о раскаянии за вред, который причинил человек.

«Прости», — потому что знал, как легко ярость в ее жилах может стать смертельным ядом.

«Прости», — потому что, рассказывать все это Карре было жестоко.

«Прости», — потому что, осознавая всю жестокость, он все равно был слишком эгоистичен чтобы вынести это в одиночку.

Может, именно в этом и была их с Сионой Фрейнан родственная струна. Без своих людей, которые с него спросили бы, Томил оказался эгоистичным существом. Это и была настоящая смерть его племени.

Калдоннские божества все были богами общины. Эйдра — Материнства, Сиэрнея — Очага, Меаррас — Охоты, Трин — Полей и Ненн — Рек. Эти боги были велики потому, что через все их притяжение и отталкивание, они оставляли в мире больше, чем брали. Калдоннэ были великим племенем, потому что жили по этим идеалам. Племя было личностью, а личность — племенем.

Но когда племени не осталось — остался только Томил, сваливающий свою боль на плечи дочери своей сестры. И в какой момент сохранение этой боли стало проявлением слабости? Гордыни? Томил использовал ее драгоценные воспоминания о родителях, исказил их, чтобы облегчить собственную душу, и в какой-то момент эта боль перевесила все, что было хорошего в Калдоннэ. В какой-то момент Томилу прийдется признать, что Тиран сожрал все их племя без остатка. Возможно, этот момент уже давно прошел, в ритме безжалостных шестеренок Тирана, а Томил просто был слишком измотан, чтобы заметить.

Было все еще темно, когда он закончил рассказывать ужасы и отвечать на вопросы племянницы. Но колокола с окружающих церквей возвестили о наступлении утра. Заводы, возвышавшиеся над Кварталом Квенов, просыпались, проводники лязгали, подготавливаясь к перекачке энергии для дневного производства. Карра ничего не сказала. Только плотно сжала губы в тонкую линию и кивнула. Затем она спустилась по лестнице на крышу и повернулась к ткацкой фабрике, нависавшей над их многоквартирным домом. Она встала прямо на край, когда фабрика озарилась чарами перекачки вместо утреннего света.

Если бы Томил стоял на том краю со знанием о Скверне, он бы не доверял своему равновесию, своему желанию жить. Но за дочь Арраса и Маэвы он не волновался. Она была создана из куда более прочного материала.

Ее плечи вздымались и опадали, дыхание становилось все более прерывистым, пока, наконец, огромный вдох не наполнило ее тело. И она закричала — волосы разметавшиеся, как дикое пламя, руки, откинутые назад, выгнутые пальцы, будто она собиралась вырвать сердце из самой сути этого мира. Этот крик резал кости, в нем звучали голоса тысяч потерянных Калдоннэ, но он длился всего секунду.

В следующий миг центральные проводники фабрики взвыли, оживая, и заглушили ее человеческий голос.

Карра не отступила перед шумом и ослепляющим светом. Она зарычала в ответ на фабрику, и продолжала рычать, даже когда ее больше никто не мог услышать.

В искусственном свете текстильной фабрики Томил смотрел на то, что он сделал с племянницей, и понимал: он послужил себе, а не своим людям — как настоящий тираниец.

— Эйдра, прости меня. — Он закрыл глаза и молился. — Трин, прости меня. Ненн, прости меня.

Его боги никогда не отвечали. Как они могли в мире металла и шестеренок, где у них не было голоса? Зачем им отвечать, если их последний сын продал их ради пары лживых зеленых глаз? Единственный бог, который откликнулся, — это бездонная пасть Тирана.

Томил открыл глаза и понял с мучительной ясностью:

Вот как на самом деле умерли Калдоннэ.

Из-за боли, слишком большой для двух маленьких душ, чтобы вынести ее сохранив себя.