Магические звери и как их лечить (СИ)

Глава 8

— Иван. Доктор Браун.

Иван сидел на кушетке в своем кабинете, смотрел в одну точку и не слышал меня. Старший Райз мигом подсуетился: прибежали какие-то здоровяки из администрации, сорвали вывеску и налепили на дверь красные печати.

Клинику закрыли навсегда без возможности повторного открытия.

— Иван, — я сидела перед доктором Брауном на корточках, гладила его по колену и заглядывала в глаза, как Карась, когда клянчит вкусняшки. — Иван, ну ты чего? Мы все исправим!

— Да что тут исправишь, — махнул рукой Пит. — Этот Райз тот еще сучий выползень. Тварь редкостная, про него весь город говорит, что тварь.

Он вздохнул и снова махнул рукой: мол, о чем тут говорить! Анна принесла сверкающий поднос со шприцом, заполненным розоватым лекарством, и принялась заворачивать рукав рубашки доктора Брауна. Дракон не протестовал, не возмущался, просто сидел, и от него веяло такой глубокой тоской и отчаянием, что становилось больно и страшно.

— Вот так, укольчик, — мягким уговаривающим тоном проворковала Анна. — Это успокоительное, совсем легкое, на травах. Сейчас полегчает.

Выражение лица у нее было такое, словно ей такой укол тоже не помешал бы. Все мы были потрясены, и никто сейчас не знал, как быть.

Иван потерял дело своей жизни. То, что поддерживало его после изгнания. Потерял из-за того, что вступился за меня, дуру такую дурацкую. Вот как нам всем теперь?

— Как оформлена клиника? — спросила я, выпрямившись. Доктор Браун вздохнул.

— Я учредитель и собственник. Помещение не в аренде у города, а в моей собственности, — ответил он усталым, каким-то неживым тоном — так мог бы говорить голем, у которого падает запас энергии.

— Это произвол! — рыкнул Пит и даже топнул ногой. — Он не имеет права нас закрывать!

— Тьфу на него сто раз, — сказала я и принялась ходить по кабинету туда-сюда. — Иван, если ты собственник, то ведь можешь перепродать дело, так?

Доктор Браун вздохнул. Посмотрел так, словно я была назойливой мухой, а у него не хватало сил, чтобы меня прогнать.

— Какое это имеет значение? — спросил он.

— Такое! — воскликнула я и даже хлопнула в ладоши от нетерпения. Понимание было, как солнечный луч, широкий и ясный. — Я покупаю у тебя клинику! И завтра мы открываемся уже под другой вывеской!

Идея казалась мне замечательной. Клиника продолжит работу, ну а то, что у нее номинально другой руководитель и собственник, уже дело десятое.

— И Райз снова нас закроет, — пробормотал Иван. — У его сына, видишь ли, крепкие чувства к тебе. Крепкие и сильные.

Я только рукой махнула.

— Пусть только попробует. Я уже не та голодранка, которая посмела учиться с его сыном на одном факультете. Обломает зубы.

Пит понимающе посмотрел на меня.

— Возмущался, да?

— Не только он, — вздохнула я. — Были еще солидные господа, которым не понравилось, что вместе с их детьми будет учиться деревенская чушка. Так они говорили… а потом перестали, потому что их дети списывали у меня домашние задания. Невольно пришлось жить в мире и согласии.

— Подождите, — вдруг сказала Анна. — Зачем нам нарываться на новые проблемы? Доктор Браун, продавайте клинику мне. За десять крон, это официальный минимум для продажи. Я перед Райзами ни в чем не провинилась, прицепиться ко мне они не смогут. А остальное оставим, как было. Я формальная хозяйка, а вы мой директор и главврач.

Мы изумленно посмотрели на нее — план-то был отличный! А Анна развела руками и улыбнулась.

— Ну мы же не можем оставить животных в городе без ветеринарной помощи, правда? Да и другую работу вот так сразу не найдешь.

Все согласились, что это замечательный вариант, и доктор Браун ушел с Анной в Палату по вопросам собственности, продавать клинику. Пит отправился домой, а я села на ступеньки, вытянула ноги и довольно вздохнула.

Нас просто так не возьмешь. Мы скользкие, мы выкрутимся.

Над газоном порхали бабочки — бледно-голубые легкие кисельницы. Краешки трепещущих крыльев были украшены золотыми пятнами; когда-то было поверье, что кисельницы несут на себе слова Божьи в человеческий мир.

Странно, что они уже вылетели. Рано. Кисельницы обычно появляются в середине осени.

Ступенька вдруг качнулась подо мной. Легонько, почти незаметно — но я все-таки почувствовала это движение.

Вскочила. Отбежала в сторону, раскинув руки, чтобы балансировать и не упасть.

Землетрясение? Вроде нет. Земля под ногами была, как и прежде, надежной твердью, которой незачем качаться. Королевство находится на большой геологической плите, у нас тут не бывает землетрясений.

Показалось?

Издалека донесся истошный визг — кричало что-то маленькое и слабое, звало на помощь. Я бросилась в клинику, пролетела по коридору и ворвалась в комнату с ячейками.

На первый взгляд здесь ничего не изменилось. Птич спокойно ел сено из кормушки, его рог сиял перламутром, а теплые карие глаза были полны умиротворения. Я растерянно крутила головой, глядя по сторонам — вроде ничего, вроде…

Визг повторился. Большой аквариум в самом конце комнаты качнулся, едва не выплеснув стайку русалок — светлокожих крошечных родственников дельфинов.

— Это вы кричали? — спросила я, подбежав к ним: перепуганные до смерти, они разевали клювы и метались по аквариуму туда-сюда. — Что случилось, маленькие?

И в этот миг земля дрогнула снова.

Мимо бесшумной черной тенью скользнула Тина — встала у стены, с негромким шипением выгнула спину, словно видела перед собой незримого врага и собиралась как следует дать ему лапой. Карась проскакал к ней и замер чуть в стороне, завывая и шипя. Из всех занятых ячеек доносились крики, писк и вопли, я не знала, кого первого хватать, когда все станет рушиться — и вдруг воцарилась глухая тишина, словно все обитатели комнаты мгновенно онемели.

Только тогда я поняла, что стою, вскинув руки — будто готовилась кого-то ловить.

Карась ошарашенно вытаращил глаза. Рот по-прежнему был распахнут, но из него не вырывалось ни звука.

И вдруг огнехвостки в середине комнаты зацвиркали беспечно и весело, словно ничего не случилось. По их рыжему оперению побежали беззаботные искорки — значит, с птичками все в порядке.

Я огляделась. Все животные, рыбы и птицы в ячейках сейчас вели себя спокойно и нормально. Никакой тревоги, никакого страха — обычный летний вечер, и все хорошо.

— Карасик, — позвала я. — Пойдем-ка на свежий воздух.

Карась послушно подошел ко мне и потрогал лапкой коленку — просился на ручки. Я подняла его, отметила, что котинька прибавил в весе, и вышла с ним на улицу.

Нет, землетрясение мне не показалось. Народ высыпал из домов, держа в руках пожитки. Все были встревожены, озирались, переговаривались, и от всех веяло солоноватым запахом страха. Карась обхватил меня лапами за шею, и так мы вышли за ворота клиники — женщина, которая несла на руках породистого белоснежного гуся, осведомилась:

— Как там живность? Тоже волновалась?

— Тоже, — ответила я. — Что случилось-то?

Молодой огненно-рыжий полицейский, который следил, чтобы под шумок чего не случилось, ответил:

— Кажется, землетрясение. Ночи пока теплые, всем советую ночевать на улице.

— Это не землетрясение, — важно ответил солидный гном. В его бороде свободного места не было от золотых зажимов. — Когда землетрясение, у меня вот, правая нога ноет. Верный знак! А сейчас это что-то другое.

Гному сразу поверили: существа, которые большую часть времени проводят под землей, в курсе всех ее повадок.

— А что ж это такое, господин Фринбрар? — поинтересовалась женщина с гусем. Гном пожал плечами.

— Похоже на какую-то темную магию, вот что я вам скажу. А землетрясений тут быть не может, мы ж на плите стоим. Да и нога у меня не ноет.

Почему-то мне сделалось страшно. Все суетились, пытаясь сообразить, что теперь делать, кто-то усаживался прямо на обочину, и пекарь из соседнего кафе уже тащил поднос с бубликами и пирожками — какая ни катастрофа, а людям есть надо, и деньги сами себя не заработают.

— Хельта!

Я не сразу поняла, что это меня зовут. Доктор Браун никогда не обращался ко мне по имени.

— Хельта! — в голосе дракона звучала нескрываемая тревога. Он пробился через толпу, дотронулся до моего плеча и сразу опустил руку.

— Жива? — коротко уточнил он. — Как там животные?

— Жива. Все живы, — ответила я, и Анна, которая шла за доктором, вздохнула с нескрываемым облегчением. — Я как раз была в комнате с ячейками, и русалки закричали… а потом все кончилось.

Анна бросилась в сторону клиники, держа в руках стопку бумаг, прошитых алой лентой. Выкуси, старший Райз со всем своим семейством, ты нас не закроешь! Иван внимательно посмотрел мне в глаза, пощелкал пальцами перед носом, и я невольно свела глаза к переносице.

— Не издевайся, Виртанен! — воскликнул дракон. — Сколько почувствовала толчков?

— Два, — ответила я, и девочка, которая стояла неподалеку, сжимая в руках куклу в кружевном платье, свое главное сокровище, тотчас же воскликнула:

— Тли! Тли удала было!

Народ сразу же разошелся во мнениях. Кто-то уловил два удара, кто-то три, а полицейский признался:

— А я вообще ничего не почувствовал. Только вдруг живот заныл, и так страшно стало, будто конец света пришел.

Доктор Браун нахмурился. Его взгляд потемнел и обратился как бы внутрь души, словно дракон вспоминал что-то далекое и очень страшное. Он хотел было что-то сказать, но в это время я услышала голос Марианны:

— Доктор Браун! Доктор Браун!

Она поднялась на цыпочки, высматривая цель, и я ощутила такой прилив неприязни, что едва не дохнула огнем, как дракон. Марианна увидела нас, помахала рукой, привлекая к себе внимание, и Иван наконец-то убрал руку с моего плеча.

— Доктор Браун, — Марианна пробилась к нам сквозь толпу и спросила, оценивающе рассматривая дракона. — Это правда, что клиника закрыта?

Иван устало кивнул.

— Совершенно верно. Я продал ее Анне. Остаюсь главврачом, но уже не владею.

Только теперь я окончательно поняла, насколько ему было больно и тяжело — сегодня Иван окончательно потерял все, что имел. Пусть перепродажа была только формальностью, но она таки была — и он согласился на нее, чтобы сохранить клинику.

Одно дело быть наемным работником, а другое собственником. Иван понимал разницу, как и все драконы.

— Как жаль… — пробормотала Марианна, и по отстраненному личику я поняла, какой глубины облом ее настиг. Дракон, у которого теперь ничего не было! Стоит ли тратить на него время? — Мне очень жаль, доктор Браун. Мне очень-очень жаль… Вряд ли мы увидимся снова, простите. Удачи вам во всем и…

Марианна ахнула и, скользнув в сторону, затерялась среди испуганных людей. Я только головой покачала. Иван усмехнулся и спросил:

— Знаешь, Виртанен, что хорошего в шторме?

Я пожала плечами. Карась лизнул меня в ухо, завозился на руках и, спрыгнув на землю, с важным видом пошагал в сторону клиники — дверь там была нараспашку, и Тина сидела на ступеньках, с недовольным видом обозревая окрестности.

— Шторм смывает за борт крыс, — объяснил доктор Браун. — Что, пойдем займемся делами?

Дел было много.

Всех обитателей комнаты с ячейками пришлось выносить и выводить на свежий воздух, и не все захотели покидать насиженное место. Птич вышел спокойно — прошагал со мной к забору и сразу же привлек внимание горожан.

— Ты гля! — мужичок самой простецкой наружности даже кепку сдвинул на затылок от изумления. — Единорог! Настоящий, тля буду!

Стайка детей, жующих пироги, застыла, глядя на сияющее чудо. Вылеченный Птич был потрясающим красавцем. Шкура его лоснилась, глаза смотрели тепло и ласково, а рог светился в вечерних сумерках, словно осколок луны. Он встал у забора, махнул хвостом, и я сразу же предупредила зевак:

— Лапы к нему не тянуть, он недавно вылечился. Пирогами не кормить, от них у него несварение!

Мальчик, который было отломил кусок пирога, сразу же спрятал руки за спину. Птич негромко заржал, весь выпрямился, гордо вскинул голову и стукнул копытом по траве.

— Ой, ты смотри! — ахнула компания девушек. — Хорошенький! Показывается! Красуется!

— Так есть, что показать! — мужичок в кепке смотрел завороженно, как на настоящее чудо. — А правда, что он радугой гадит?

— Неправда, — ответила я. — В общем, все поняли? Любоваться можно, руками не трогать, не кормить!

Подошла Тина — важно махнула хвостом, встала между Птичем и забором, и стало ясно: фамильяр даст по рукам тем, кому эти руки без надобности. Я готова была поклясться, что Тина стала крупнее. Но разглядывать ее было некогда — доктор Браун и Анна выносили большой аквариум с ледяными аксолотлями.

Сейчас это был огромный кусок льда. Аксолотли застыли в нем бледно-голубыми тенями, и Иван объяснил:

— С ними все в порядке. Так не растает.

Примчался Пит — за ним спешил Эннаэль, на ходу доедая лапшу с овощами из “Ветрогона”: только там лапшу подают в бумажных коробочках, а есть ее надо палочками.

— Так, что делать, за что хвататься? — спросил гном и кивнул в сторону приятеля. — Эльфоза поможет! Только слышь, там у нас бой-креветки, их жрать нельзя.

Эннаэль вздохнул с таким видом, словно хотел сказать: и вот с этим мне приходится жить по соседству и иметь дела!

— Это вам, грязнулям подземным, только жрать, — ответил он, бросив коробочку в урну. — Мог бы не предупреждать.

— А я предупредил. Потому что ты хряпаешь за обе щеки, а нам потом с хозяевами не расплатиться.

— Я хряпаю? Кто на прошлый Тыквенный день котел тыквенной каши умял?

Так, обмениваясь любезностями, гном и эльф ушли в клинику и вскоре вернулись, неся клетки с пестрыми амадинами. Румяные птички весело щебетали и над их черно-белыми головками потрескивали звездочки, словно бахал крошечный салют.

Народ был в полном восторге. Про землетрясение сразу же позабыли: когда еще увидишь столько чудесных существ сразу и бесплатно? Впрочем, Анна сразу же привернула краник бесплатного: поставив ящик с шипящим понгри, верным спутником всех писателей, похожим на павлина, она развернулась к зевакам и заявила:

— Клиника с удовольствием примет пожертвования на корм животным. Вашими охами и ахами они не насытятся. Вон корзинка, монеты и купюры класть туда.

А народ и не протестовал. Появление волшебных животных всех обрадовало, и люди как-то отвлеклись и забыли о землетрясении и своем страхе. Дети и взрослые любовались единорогом и аксолотлями, русалками и пинскими обезьянками, огромными бабочками, которые взмахивали крыльями и превращались в цветы, и о подземных толчках никто уже и не думал.

Когда вынесли последнюю клетку, над городом загорелись фонари, а корзинка была полна денег. Пит довольно унес ее в клинику и принялся подсчитывать прибыток, а пекарь пробился к воротам с подносом и сказал:

— Вот! Скотинке-то это нельзя, а вам-то можно! Лопайте давайте, за обе щеки! Только выпек!

Карась тоскливо посмотрел на пироги, пышущие ароматным мясным паром, словно хотел сказать, что обычному коту все это можно. Но Тина строго посмотрела на него, и Карась развалился на траве с видом кота, который страдает от голода, сухой корочкой питается, но все равно ничего не просит, потому что он не побирушка какой, а приличный и порядочный кот.

Отощавший, правда, но все равно знающий манеры.

— Ну дает! — восхитилась одна из зрительниц. — Прямо, как мой Мурзилич, тот тоже вечно голодный, а сам поперек себя шире.

Карась вздохнул, собрав бровки домиком и глядя печальным тоскующим взглядом. Мальчик лет трех протянул ему кусок пирога — Карась вроде бы и не собирался в ту сторону и даже не смотрел туда, но вдруг метнулся рыжей молнией, в один укус заглотил пирог и снова разлегся на траве.

— Ну котяра! — воскликнула барышня и захлопала в ладоши. А Пит подсуетился и поставил опустевшую корзинку на прежнее место — в нее сразу же начали складывать всякое мясное на прокорм сиротинушке.

— Тебя, случайно, снизу не припекает? — негромко поинтересовался гном. Я посмотрела на подошвы своих туфель: вроде бы нет, ничего особенного.

— А тебя? — ответила я вопросом на вопрос. Пит неопределенно пожал плечами.

— Сам не пойму, но какая-то дрянь творится, — ответил он. — И толчки эти из-за магии. Сердцем чувствую, что скоро всех нас так прижарит — мама не горюй!

Когда совсем стемнело, то стало казаться, будто весь город вышел на пикник. Все стелили одеяла на траве, устраивались на них с перекусом, отовсюду летели веселые разговоры — народ, конечно, испугался землетрясения, но сейчас страх постепенно отступал.

Анна принесла пледы, в которые укутывали животных, если тех надо было согреть — мы расстелили их на траве перед клиникой и стали готовиться к ночлегу. Пит оценил ситуацию и сказал:

— Пойду-ка я домой. Заодно и своих поспрашиваю. Слышь, ты со мной?

Эннаэль, который выглядел так, словно знатно перетрудился на ниве бесплатной работы за большое человеческое спасибо, кивнул.

— Все мои родственники сейчас в березовой роще под звездным небом. Конечно, я к ним присоединюсь.

— К шипучему, я чувствую, ты присоединишься. Вы, эльфы, без него в своих рощах не гуляете.

— Конечно! Только запах хорошего шипучего позволяет убрать вонь от вашего барбекю. Все хочу узнать, что вы жарите. Подошвы старых сапог?

— А ты подойди к нашему костерку да поинтересуйся. Если мордой в угли не сунут за твое воспитание, то и отведаешь, что мы там жарим. Свининку молодую, шейную часть! Вы, травоеды, и не пробовали такого!

Вот так, обмениваясь любезностями, гном и эльф вышли за забор и скрылись в темноте. Я расстелила одеяло, вытянулась на нем и подумала: как же это здорово, лежать вот так, смотреть, как падают звезды, и чувствовать, как в душе разливается тишина и умиротворение.

Дух и тело сейчас были в гармонии. Им было одинаково хорошо и правильно.

Анна вышла за калитку — там на траве устроились какие-то ее приятельницы, и вскоре мы услышали веселый девичий смех и треск: с таким открывалась крышка стаканчиков с фруктовым чаем. Доктор Браун сидел чуть в стороне, возле клетки с саламандрой, и мне вдруг подумалось, что Анна ушла специально, чтобы оставить нас вот так — при людях, на виду, и все-таки вдвоем.

— Марианна тебя бросила, — сказала я, закинув руки за голову. Упала звезда, прочертила густую небесную тьму, и я загадала желание — пусть мы будем вместе до самого конца.

Дурацкое желание. Невозможное.

Иван негромко рассмеялся. Открыл дверцу клетки, и саламандра выскользнула ему на руку: раскрыла круглый кожистый воротник, зашипела, и брюшко ее раскраснелось, наполняясь огнем.

Кокетничала — саламандры очень любят драконов. Им все равно, изгнанники они или нет. Животные вообще очень искренни. Если зверь тебя любит, ты об этом знаешь. И если не любит, ты тоже знаешь.

С людьми все намного сложнее.

— Чтобы кого-то бросить, Виртанен, надо быть с ним в отношениях, — нравоучительно заметил Иван. — А наши отношения были только в фантазиях Марианны.

— Неужели? — удивилась я. — А мне показалось, что вы сегодня весьма мило обедали. Настоящая парочка.

Доктор Браун рассмеялся. Саламандра перебежала ему на плечо, потом забралась на голову и замерла с важным видом: смотрите, у меня есть дракон! Мой собственный дракон!

— Так вот от кого так искрило! — сказал он. — Ну да, пришлось пойти с ней обедать, чтобы она успокоилась и не раскручивала это дело со своим платьем.

Вот оно что… Снова Иван заступился за меня. Вроде бы такой спокойный, почти равнодушный, ничего его не волнует, кроме животных — а потом раз! и делает что-то, не слишком для себя приятное, чтобы у меня не было проблем.

— Спасибо, — с искренним теплом сказала я, и на сердце потеплело. — Вот от души спасибо. Она тебе не нравилась? Нисколечко? Ни вот чуточки?

Доктор Браун негромко усмехнулся. Пересадил саламандру в клетку, закрыл дверцу.

— Нисколечко. Ни вот чуточки. Она не в моем вкусе.

— А кто в твоем вкусе? — сразу же спросила я, хотя надо было бы промолчать и лишний раз не открывать рот. Особенно не стоило вызывать человека на разговор о том, что он хотел бы держать при себе.

Иван с негромким вздохом вытянулся на пледе и спросил:

— Виртанен, тебе не говорили, что ты просто невыразима?

— Триста тридцать пять раз, — ответила я. — Но в основном говорили, что невыносима. Это бывает, когда я слишком открыто чем-то интересуюсь. Но ведь лучше спросить и не мучиться, чем мучиться и не спросить, правда?

Саламандра в клетке снова раскрыла воротник и выпустила тонкую струйку огня. Когда-то говорили, что саламандры верные спутники влюбленных — их негасимое пламя согревает пару до самой старости, и эти люди никогда не расстанутся и не изменят друг другу.

Интересно, хотел бы Иван прожить с кем-нибудь до конца своих дней? Я так точно.

— Ты в моем вкусе, Виртанен, — спокойно произнес Иван, и эти слова прокатились по мне, словно сгустки пламени — на мгновение показалось, что я сейчас взлечу. — Потому что мне нравятся живые свободные люди. Те, которые не лгут. Не пытаются казаться кем-то другим, не теми, кто они есть. Не бросят, если в жизни что-то изменится.

Я и правда сейчас горела, как та саламандра — пламя заполняло меня, не давая дышать. Вот-вот и вспыхну — потому что как можно слушать такие слова и не гореть?

Это ведь было признание в любви.

Живое.

Настоящее.

И оно оборвалось, когда земля снова дрогнула под нами.