Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы

Глава 10. Муж на пороге

Леон Арден не был похож на человека, который умеет долго чувствовать неловкость.

Она скользнула по его лицу лишь на миг и тут же исчезла, уступив место привычной легкости. Но я уже увидела достаточно. И этого было довольно, чтобы понять: даже он, младший брат Рейнара, приехавший сюда почти налегке и с привычкой смотреть на жизнь чуть насмешливо, не ожидал увидеть меня именно такой.

Не сломленной.

Не жалкой.

Не ожидающей спасения.

— Ты хотя бы предложишь мне сесть? — спросил он, оглядывая кабинет.

— Если пообещаешь не вести себя так, будто приехал с прогулки.

Он усмехнулся.

— Попробую.

Я указала на стул у стола.

Сама не села. Сняла перчатки, положила их рядом с тетрадью смотрительницы и, не давая себе ни секунды передышки, спросила:

— Зачем ты приехал вперед него?

Леон откинулся на спинку стула.

Движение было легким, почти ленивым, но глаза оставались внимательными.

— Затем, что Рейнар, когда наконец перестал думать только как лорд, начал думать слишком быстро и слишком мрачно. Я решил, что лучше сначала посмотрю сам.

— На что именно?

— На тебя. На лечебницу. На то, во что вылилась эта история.

Я скрестила руки на груди.

— И каков вывод?

Он не ответил сразу.

Прошелся взглядом по столу, по книгам учета, по кипе хозяйственных списков, по лампе, по моей связке ключей.

— Вывод в том, что здесь все куда серьезнее, чем нам пытались представить. И еще в том, что ты, похоже, решила не умирать назло ожиданиям.

— Очень наблюдательно.

— Это комплимент.

— Для Арденов запоздалый комплимент звучит почти как извинение.

Леон тихо выдохнул.

На этот раз без улыбки.

— Справедливо.

Я все же села напротив.

Не потому, что разговор обещал быть долгим. Просто внезапно ощутила, как сильно устали ноги после ярмарки, дороги и всего дня. И как мало во мне осталось терпения на семейные игры дома Арденов, даже если одна из таких игр сейчас сидела передо мной в хорошем дорожном плаще и старательно выбирала тон.

— Что именно тебе сказал Рейнар перед отъездом? — спросила я.

Леон задумчиво провел пальцем по подлокотнику.

— Что ты прислала ему письмо, от которого у него стало такое лицо, будто кто-то врезал ему с размаху.

Я не отреагировала.

— Что в северной лечебнице идет не просто недостача, а воровство с подделкой бумаг.

Я молчала.

— И что он едет лично.

— Это я уже слышала.

— Еще он сказал, — продолжил Леон, глядя мне прямо в глаза, — чтобы до его приезда я не позволял никому давить на тебя от имени семьи.

Вот тут я все-таки усмехнулась.

— Как трогательно.

— Знал, что тебе не понравится.

— Мне не нравится не это. Мне не нравится, что твой брат всегда начинает защищать слишком поздно.

Леон на секунду отвел взгляд.

Наверное, потому что спорить тут было трудно.

— Да, — сказал он спокойно. — Это его худшее качество.

Я не ожидала такой прямоты и потому не сразу нашлась с ответом.

За окном что-то глухо ударило — видно, Брен или его люди таскали доски к правому крылу. Лечебница жила своей упрямой, скрипучей жизнью, и этот звук вдруг напомнил мне, что я не обязана сидеть здесь и ворошить прошлое дольше, чем необходимо.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда перейдем к полезному. Ты приехал не с пустыми руками?

Леон моргнул.

Потом рассмеялся — тихо, почти с восхищением.

— Вот теперь я точно понимаю, почему Рейнар сорвался с места.

— Не льсти мне, Леон.

— Я не льщу. Я пытаюсь не сказать “поздно очнулся”, хотя думаю именно это.

— И правильно пытаешься.

Он кивнул.

— Я привез часть документов из столичного управления и список тех, кто проходил по поставкам северного округа за последние полгода. Рейнар велел отдать тебе сразу.

Это уже было дело.

Я протянула руку.

Леон достал из внутреннего кармана плаща плотный сверток.

Бумаги легли на стол с приятной тяжестью.

Я сразу развязала ленту.

Внутри оказались копии распоряжений, имена поставщиков, отметки о суммах, печати, маршруты, а еще два коротких письма из внутренней переписки — одно от управляющего северными складами, второе из дома Арденов. Не Мирена. Но кто-то очень близкий к хозяйственной части.

Интересно.

Очень.

— Это ты решил взять сам? — спросила я, не поднимая головы.

— Нет. Это Рейнар вытащил перед отъездом.

Я перевернула следующий лист.

Там стояла фамилия, которую я уже видела в тетради бывшей смотрительницы.

Совпало.

Значит, мы и правда выходим не на мелких крыс, а на цепочку.

— Он злой? — спросила я, сама не до конца понимая, зачем.

Леон не стал переспрашивать, о ком речь.

— Очень.

— На меня?

— На себя больше.

Этого я тоже не ожидала.

Руки на миг замерли над бумагой.

— Почему?

Леон смотрел уже без усмешки.

— Потому что чем глубже он лезет в это дело, тем яснее видит, как много пропустил. Не только по счетам.

Я медленно подняла на него взгляд.

— И ты приехал сюда, чтобы донести мне его страдания?

— Нет. Я приехал, чтобы ты не решила, будто он мчится сюда исключительно как лорд, у которого украли часть муки и дров.

Я чуть склонила голову.

— А как он мчится, Леон?

Он ответил не сразу.

И это молчание было, пожалуй, честнее любой поспешной фразы.

— Как человек, который понял, что отдал тебя в место, где тебя могли уничтожить не только холодом.

В комнате стало тихо.

Так тихо, что я услышала, как за стеной Марта кому-то шепотом велит не хлопать дверью, если в палате спит Дарек.

Я смотрела на Леона и чувствовала, как внутри поднимается не та старая, слепая боль, которая когда-то только мучила. Другая. Более трезвая. Более жесткая.

— Он отдал меня сюда не потому, что хотел убить, — сказала я.

— Знаю.

— Хуже. Он отдал меня сюда, потому что решил, будто это разумно.

Леон медленно кивнул.

— Да.

— А теперь вдруг оказалось, что разумность не всегда оправдывает трусость.

Он тихо выдохнул.

— Да, Элина.

Я отвела глаза.

Говорить это вслух было неприятно.

Но странным образом и освобождающе.

Словно каждый раз, когда я называла вещи своими именами, они переставали висеть надо мной бесформенной тенью.

— Он скоро будет здесь? — спросила я.

— Если дорога не встанет, завтра к вечеру. Или ночью.

Я сжала край бумаги чуть сильнее.

Завтра.

Значит, совсем скоро.

В груди не было ни радостного ожидания, ни сладкого страха. Только собранность, похожая на ту, что приходит перед тяжелой операцией или перед грозой, если знаешь, что крыша уже слабая.

— Тогда пусть едет, — сказала я.

Леон чуть наклонился вперед.

— Ты ведь не выйдешь его встречать как раньше, да?

Вопрос был задан легко.

Почти шутливо.

Но мы оба понимали, что он не шутка.

Я спокойно посмотрела на него.

— А как раньше?

— Как женщина, которая все еще надеется, что если он посмотрит на нее дольше обычного, то этого хватит.

Слова ударили точно.

Потому что были правдой.

Когда-то.

Очень долго.

— Нет, — ответила я. — Так я его больше не встречу.

Леон долго не отводил взгляда.

Потом кивнул.

Будто услышал именно то, ради чего ехал вперед брата.

В дверь постучали.

— Да?

На пороге появилась Тисса.

Увидела Леона, меня, бумаги на столе и сразу нахмурилась, как человек, который не любит, когда в дом заносят лишнюю аристократию.

— Хозяйка, у нас в левом крыле спор из-за мест. И еще Брен хочет сказать про балку до темноты.

— Иду.

Я начала собирать документы.

Леон поднялся.

— Мне подождать здесь?

— Нет. Ты не гость, чтобы тебя развлекать. Если хочешь быть полезным, найди место, где не будешь мешать.

Он рассмеялся снова.

Но на этот раз без обиды.

— Теперь я верю, что ты и правда хозяйка этого дома.

— Поздравляю.

Я вышла первой.

В коридоре было теплее, чем снаружи, но холод все равно пробирался в щели, жил в старых досках, скользил вдоль стен. Лечебница не собиралась становиться уютной только потому, что я устала. И в этом была своя честность.

В левом крыле спор и правда шел уже на повышенных голосах.

Одна женщина, крепкая, краснолицая, требовала оставить ее мужа у окна, потому что “он без воздуха задыхается”, другая не желала отдавать сухую койку ребенку с кашлем, потому что сама старуха и “тоже не железная”. Марта металась между ними с таким лицом, словно вот-вот заплачет.

— Тихо, — сказала я.

Не громко.

Но жестко.

Обе женщины замолчали.

— Сейчас будет так, как нужно больным, а не как удобнее спорящим, — продолжила я. — Ребенка — на сухую койку. Мужа — ближе к печи, но с приоткрытой внутренней заслонкой, чтобы воздух не стоял. Старуху — на место у стены, там теплее, и ей принесут еще одно одеяло. Если кто-то недоволен — недовольство можно высказать мне, когда я освобожусь. По одному. Без крика.

Они переглянулись.

Поворчали.

Но разошлись.

Марта посмотрела на меня с таким облегчением, будто я вынула ее из-под обвала.

— Спасибо.

— Не за что. Учись ставить голос так, чтобы им можно было двигать людей.

— У меня не получится.

— Получится. Или тебя съедят до весны.

Она нервно улыбнулась.

Это тоже было северное обучение.

Брен ждал у правого крыла.

В сумерках его широкая фигура казалась почти частью самого дома — такой же упрямой и грубой с виду.

— Говори, — сказала я, подходя.

Он ткнул пальцем под крышу.

— Балку надо усиливать завтра утром. Если затянем еще на день, потом полезем уже не чинить, а молиться.

— Что нужно?

— Люди, которых мне не будут дергать по мелочам. И чтобы никто из ваших благородных гостей не крутился под ногами.

Я покосилась на дверь.

— С последним постараюсь.

— Постарайся хорошо.

— Иначе?

— Иначе, хозяйка, твой дом начнет слушаться не тебя, а весеннюю воду.

Я кивнула.

Понятно.

Полезно.

Честно.

Когда я вернулась в кабинет, Леон уже стоял у окна и смотрел во двор.

На столе лежали раскрытые им бумаги. Не перевернутые, не перемешанные — просто просмотренные.

— Ты хозяйствуешь, как генерал, — заметил он, не оборачиваясь.

— А ты стоишь у окна, как человек, который никогда не носил воду ведрами.

— Верно. Я вообще жил слишком удобно.

Я остановилась у стола.

— Это признание или жалоба?

— Скорее запоздалая попытка быть честным.

Я ничего не ответила.

Потому что честность в роду Арденов в последнее время начала появляться слишком густо и слишком поздно.

Леон повернулся.

— Я переночую здесь?

— Если Тисса найдет тебе угол и если ты не будешь вести себя как брат лорда.

— А как мне вести себя?

— Как человеку, которому не делают одолжение только потому, что он красивый.

Он коротко засмеялся.

— Боюсь, это мой первый такой опыт.

— Поздравляю еще раз.

Он подошел ближе к столу и положил ладонь на бумаги.

— Я правда не за него приехал оправдываться, Элина.

— Знаю.

— Но одну вещь ты должна услышать до того, как он войдет в эти двери.

Я замерла.

— Какую?

Леон впервые за весь разговор посмотрел совсем серьезно.

Без усмешки.

Без легкости.

— Он уже понял, что потерял тебя раньше, чем успел до конца понять, кто ты.

В груди что-то дрогнуло.

Не от нежности.

От усталой, злой правды.

Я медленно собрала бумаги в стопку.

— Тогда тем более поздно.

Леон не спорил.

И именно это было самым убедительным.

Когда он вышел, унеся с собой свою красивую беспечность и часть чужого прошлого, я осталась одна в кабинете, среди книг, ключей и потрескивающей лампы.

Снаружи сгущался вечер.

По коридору прошли чьи-то быстрые шаги.

Из кухни донесся голос Веды.

Где-то в палате закашляли.

Я опустилась на стул и вдруг очень ясно поняла: завтра или ночью Рейнар переступит порог этого дома.

И я не знаю, что увижу на его лице первым — гнев, вину, тревогу, гордость или все сразу.

Но одно знала точно.

Встречать его будет не та женщина, которую можно было усадить за стол и оставить молчать.

И если этот дом уже начал слушаться меня, то и собственное сердце я больше не позволю отдать ему без борьбы.