Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы (Виолетта Вейл) читать бесплатно онлайн полную версию книги

Глава 13. Горькое признание

Утром снег лег плотнее, чем ночью.

Двор будто стал уже, тише, тяжелее. Навесы, крыши, дорожки между крыльями — все придавило белым весом так, будто сама зима решила лечь на лечебницу сверху и проверить, выдержим ли.

Я выдерживала на упрямстве.

После короткого сна — если это вообще можно было назвать сном — голова была тяжелой, глаза резало, в плечах ломило так, словно я сама таскала вчера балки вместе с Бреном. Но дом не интересовало, сколько у меня сил. Он просто снова проснулся раньше меня и уже требовал своего.

На кухне Веда встретила меня хмурым взглядом и кружкой крепкого, почти черного отвара.

— Пей.

— Доброе утро и тебе.

— Будет добрым, если ты не свалишься до обеда.

Я взяла кружку.

Горячая горечь обожгла язык и, как ни странно, немного вернула меня в тело.

— Дарек?

— Живой, — буркнула Тисса, входя следом. — Хмурый, ругается, значит, идет на лад.

— Сойр?

— Просил хлеба. Мать плачет уже от счастья, а не от страха.

Это было хорошо.

Очень хорошо.

Я поставила кружку на стол.

— Брен?

— На крыше с рассвета.

— Освин?

— В кабинете, считает и злится.

— Рейнар?

На этом слове обе женщины коротко переглянулись.

Незаметно для постороннего.

Но не для меня.

— Во дворе был, — ответила Тисса с подчеркнутым безразличием. — Потом ушел в кабинет. С твоим счетоводом говорил.

Конечно.

Я кивнула.

Не знаю, чего ждала. Что он будет спать до полудня после дороги? Что станет ходить по дому, требуя внимания? Нет. На него это не похоже. Рейнар всегда был опаснее в деле, чем в чувствах.

Наверное, именно поэтому я и не заметила, как долго путала одно с другим.

До полудня я почти не видела его.

Лечебница таскала меня из крыла в крыло, из палаты в кухню, из кухни в кладовую. Брен требовал утвердить, сколько людей можно снять с хозяйства на усиление балки. Веда спорила за жир и крупу. Освин принес три новых листа с расхождениями по счетам. Дарек, едва придя в себя, попытался содрать ремень зубами и был так зол на слабость собственного тела, что едва не выгнал Марту из палаты одним взглядом.

А потом мне сообщили, что Рейнар сам пошел смотреть склад.

И вот это уже было интересно.

Когда я вошла в кладовую, он стоял у дальнего ряда полок, держа в руках один из старых журналов. Плаща на нем уже не было, только темный камзол и перчатки, которые он, видно, снял прямо на входе. Освин переминался рядом, явно чувствуя себя между двух огней.

Рейнар поднял голову.

— Я не выносил книги.

— Какое счастье, — спокойно ответила я.

Освин кашлянул.

— Я как раз показывал милорду… то есть лорду Ардену… расхождения за декабрь и начало января.

— Продолжайте, — сказала я.

Счетовод даже заметно оживился от того, что может снова смотреть в бумаги, а не угадывать, кто из нас первый сорвется на него.

— Вот здесь, — начал он, тыкая в столбцы, — три поставки полотна подряд проведены через разных возчиков, но складываются в один и тот же объем. При этом на одном из маршрутов дорога была официально закрыта из-за лавины, и пройти там никто не мог.

— Значит, провели фиктивно, — сказал Рейнар.

— Или повели через другой путь, но тогда должны были изменить запись на складе, — добавила я.

— Да, госпожа. Но отметки нет.

Я взяла лист.

Потом второй.

Потом копию одного из распоряжений.

Чем больше я вглядывалась, тем яснее становилось: здесь работал кто-то, кто не только воровал, но и понимал, как именно прикрыть дыры так, чтобы они выглядели как обычный беспорядок на отдаленном объекте.

— Это делал не один человек, — сказала я.

— Нет, — ответил Рейнар. — Но один из них был главным.

Я перевела взгляд на него.

— Уверены?

— Да.

— Почему?

Он подошел ближе к полке и достал еще одну книгу, которую, видно, уже просмотрел раньше.

— Потому что здесь нет паники. Нет спешки. Нет привычного жадного хаоса. Здесь есть схема. Кто-то наверху знал, где можно провалить объем, где проще подменить подпись, где не будут перепроверять слишком быстро.

Я молчала.

Он говорил как человек, который уже не только предполагает, но и узнает почерк той среды, в которой вырос сам.

Это было неприятно.

Но полезно.

— И этот кто-то связан с домом? — спросила я.

Рейнар посмотрел на меня прямо.

— Да.

Освин так неловко переступил с ноги на ногу, что едва не задел локтем ящик.

Я сразу повернулась к нему.

— Идите пока в кабинет. Сведите отдельно все, что касается зимних поставок и маршрутов через столицу.

— Да, госпожа.

Он ушел почти с облегчением.

Мы остались вдвоем.

Холод в кладовой стоял ровный, сухой. Где-то вдалеке на кухне глухо хлопнула дверь. С улицы тянуло снегом.

Я облокотилась на стол.

— Значит, вы уже знаете, кто?

— Нет. Но знаю круг.

— Мирена?

Он сжал челюсть.

Почти незаметно.

— Я не обвиняю без доказательств.

— Это не ответ.

— И все же пока только он.

Я кивнула.

Потому что тоже не любила голословности.

Но внутри уже шевельнулась неприятная уверенность: если Мирена и не стояла у самого корня, то уж точно слишком долго жила рядом с этой грязью, чтобы ничего не чувствовать.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда вопрос другой. Что будет дальше?

— Дальше я подниму документы по дому, по округу и по внутренним распоряжениям. Сверю подписи. Подниму старых людей на северном складе. И начну с тех, кто думал, что лечебница никому не нужна.

Я посмотрела на него внимательнее.

Он и правда изменился за эту неделю.

Не стал мягче.

Не стал проще.

Но будто впервые за долгое время начал говорить со мной не как с женщиной, которую надо от чего-то уберечь и при этом не пустить в суть, а как с равной в деле.

Вот только это равенство тоже было запоздалым.

И оттого горьким.

— Вы так злитесь из-за воровства? — спросила я.

Он некоторое время молчал.

Смотрел куда-то поверх моего плеча, на полки, на пустые мешки, на холодную кладовую, на те следы нехватки, которые уже нельзя было прикрыть бумагой.

А потом сказал:

— Я злюсь не только из-за него.

Вот теперь я не отвела взгляда.

— Из-за чего еще?

Он подошел на шаг ближе.

Не угрожающе.

Просто ближе.

И в этом было что-то куда опаснее любых резких движений.

— Из-за того, что ты писала сюда, просила, держала этот дом на себе, а я ничего этого не видел.

Я стиснула пальцы на краю стола.

Очень медленно.

Чтобы не выдать, насколько сильно ударили именно эти слова.

— Я не писала вам сюда, Рейнар.

— Нет. Но ты жила так, будто все еще надеялась, что я замечу сам.

И вот тут больно стало уже по-настоящему.

Потому что он попал.

Не во все.

Но в главное.

Да, я слишком долго жила рядом с ним именно так. Тихо. Терпеливо. Почти прозрачно. В надежде, что однажды он сам увидит, как мне холодно в его доме.

Не увидел.

До тех пор, пока меня не пришлось отправить в снег.

— И что? — спросила я тише, чем хотела. — Теперь вам от этого легче?

— Нет.

— А мне?

Он закрыл глаза на миг.

— Нет.

Вот оно.

То самое горькое место, где позднее понимание уже никого не спасает, а только режет обе стороны ровнее и глубже.

Я отвернулась первой.

Смотрела на полку с остатками соли, лишь бы не на него.

— Я не хочу, чтобы вы сейчас говорили со мной из чувства вины.

— А если не только из него?

— Тогда тем хуже.

Он долго молчал.

И я знала, что он не уйдет от ответа.

Не теперь.

— Я не понял вовремя, как много тебе пришлось молчать рядом со мной, — сказал он глухо. — И не понял, что мое молчание делало то же самое. Я думал, что не причиняю тебе зла, если не давлю и не ломаю. Оказалось, этого мало.

Я медленно повернулась.

Он стоял совсем близко.

Слишком близко для человека, которого я когда-то почти любила, а теперь должна была держать на расстоянии, если не хотела снова потерять себя.

— Мало? — переспросила я. — Это не просто мало, Рейнар. Это оказалось самым страшным. Потому что рядом с открытой жестокостью хотя бы можно бороться. А рядом с таким, как ты, я годами думала, что, может быть, прошу слишком многого.

Его лицо изменилось.

Не резко.

Но я увидела.

Каждое мое слово входило глубже, чем он был готов.

И почему-то не радовалась этому.

— Я знаю, — сказал он.

— Нет. Только начинаешь узнавать.

Он не спорил.

И именно этим делал разговор еще тяжелее.

Потому что если бы начал защищаться, злиться, уходить в холод, мне было бы легче. Я бы сразу снова надела броню. А так приходилось стоять перед человеком, который наконец начал слышать — и не могла позволить себе поверить ему слишком быстро.

— Элина, — произнес он после паузы, — я не прошу, чтобы ты сейчас мне поверила.

Я чуть усмехнулась.

— Как великодушно.

— Я прошу только не вычеркивать меня из дела, которое касается твоей безопасности.

— Моей?

— Да.

— А раньше вы думали, что она не касается вас?

Он посмотрел так, что я сразу поняла: этот вопрос он уже задавал себе сам.

Много раз.

И безо всякого моего участия.

— Раньше я думал, что если обеспечил тебе имя, дом и положение, то сделал достаточно, — сказал он.

— Положение? — Я не удержалась от короткого, злого смешка. — Очень полезное положение. Особенно когда за вашим столом тебя медленно стирают в пыль.

На этом слове он отвел взгляд.

Впервые за весь разговор.

И это почему-то ударило сильнее любого оправдания.

Потому что он видел.

Все-таки видел.

Просто позволял себе не вмешиваться.

Вот она, цена молчания. Вот она, его горькая сердцевина.

— Да, — сказал он тихо. — Я должен был остановить это раньше.

Я закрыла глаза на секунду.

Дышать стало труднее.

Не от страха.

От того, что в какой-то жестокой, ненужной части меня все еще жила та женщина, которая столько лет ждала именно этого признания.

И вот оно пришло.

Только теперь оно было не спасением.

А солью на уже затянувшейся ране.

— Поздно, — сказала я.

— Знаю.

— Нет, не знаете. Поздно — это когда человек уже научился жить без того, что когда-то считал воздухом.

Он резко поднял глаза.

И в них на миг мелькнуло нечто, от чего у меня внутри все стянуло.

Не злость.

Не вина.

Боль.

Настоящая.

Тяжелая.

Мужская, которую не умеют красиво носить и потому прячут до последнего.

— И ты научилась? — спросил он.

Вот тут я замолчала.

Потому что ответа в чистом виде у меня не было.

Я научилась жить без его внимания.

Без его защиты.

Без той надежды, что он однажды сам выберет меня не как долг, а как женщину.

Но научилась ли я жить без боли от этого? До конца — нет.

И, наверное, именно это он и увидел в моем молчании.

— Понятно, — сказал он сам.

Я тут же выпрямилась.

— Не смейте решать за меня, что вам понятно.

На этот раз он почти улыбнулся.

Грустно.

Очень коротко.

— Вот теперь вижу, что ты точно больше не будешь молчать.

— И к этому вам тоже придется привыкнуть.

— Привыкну.

Слишком спокойно.

Слишком твердо.

Так, будто он и правда это имел в виду.

Я уже открыла рот для нового ответа, но в этот момент дверь кладовой распахнулась.

На пороге стояла Марта, раскрасневшаяся, запыхавшаяся.

— Хозяйка! Там женщина из дальнего поселка. Ее привезли на санях. Очень плохо дышит.

Я сразу оттолкнулась от стола.

Разговор оборвался.

Как и все в этом доме, что становилось слишком личным.

— Куда положили?

— В приемную палату.

— Тисса знает?

— Уже там.

Я пошла к двери.

Рейнар шагнул в сторону, пропуская меня.

И все же, когда я проходила мимо, негромко сказал:

— Мы не закончили.

Я остановилась лишь на долю секунды.

— Нет, Рейнар. Мы только начали.

И вышла.

Приемная палата встретила меня запахом морозного воздуха, мокрой шерсти и болезни. На койке лежала женщина лет сорока, вся сжавшаяся в одеялах, серо-бледная, с синеватым оттенком у губ. Грудь ходила тяжело, со свистом. Рядом сидел подросток — видимо, сын — и так крепко сжимал ее руку, будто мог удержать дыхание одной только силой пальцев.

— Когда началось? — спросила я, подходя.

— Вчера… — всхлипнул мальчишка. — К ночи хуже стало… а сегодня совсем…

Тисса уже ставила на стол все нужное.

— Простыла?

— Не похоже, — ответила я, слушая дыхание. — Долго кашляла до этого?

Мальчишка кивнул.

— Неделю.

Плохо.

Очень.

Я быстро отдала распоряжения: жаркий настой, горячие камни, чистое белье, разогреть печь, снять мокрую одежду. Когда подняла голову, Рейнар стоял у двери.

Не входил.

Не мешал.

Просто стоял там, где мог быть полезен, если прикажут, и не лез туда, где его не звали.

Это тоже было новым.

Я отметила это краем сознания — и тут же отодвинула.

Не сейчас.

Женщина захрипела сильнее. Я наклонилась, приложила ладонь к ее груди, чувствуя, как тяжело и неровно идет воздух. Не полное воспаление, но близко. Можно вытянуть, если успеть.

— Камни сюда. Быстро.

Подросток у кровати глядел на меня с такой слепой надеждой, что внутри кольнуло.

Вот что меня держало здесь на ногах.

Не письма.

Не признания.

Не поздние прозрения дракона.

Вот это.

Дом, который слушался меня.

Люди, которые ждали, что я сделаю хоть что-то.

Жизнь, которая здесь зависела не от красивых слов, а от вовремя поданного настоя.

Через полчаса стало ясно: женщина вытянется. Не сразу. Но вытянется.

Когда я наконец выпрямилась, Рейнар все еще был у двери.