Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы

Глава 19. Выбери меня заново

После писем я почти не чувствовала усталости.

Это было хуже.

Когда тело валится — его хотя бы можно уложить. А когда внутри все натянуто так, что звенит, сон не берет, еда не лезет, а мысли становятся слишком ясными, — вот тогда и начинается настоящая опасность.

Я держалась за дом.

Только за него.

За шаги в коридорах, за скрип лестницы, за жар кухонной печи, за привычную уже воркотню Веды, за злой голос Тиссы, за запах трав, за списки, ключи и людей, которым до утра нужен был не мой разбитый брак, а горячая вода, сухое белье и ровное слово.

Лечебница спасала меня тем, что не позволяла распасться.

К вечеру Сойр уже сидел в постели, завернувшись в одеяло, и с важным видом ел жидкую кашу. Яр не отходил от матери и смотрел на меня так, будто я умею не только сбивать жар, но и отгонять от дома саму смерть. Дарек злился, что ему не дают встать, а значит, шел на поправку. В правом крыле Брен добил подпорки, и крыша, похоже, действительно решила прожить с нами до весны, а не умереть в ближайшую метель.

Все было хорошо.

Настолько, насколько вообще может быть хорошо в ледяном доме, полном больных, чужих долгов и слишком поздних прозрений.

К ночи я снова осталась в кабинете одна.

Письма лежали в ящике.

Я не трогала их.

Не могла.

Не хотела.

И все же они были здесь, совсем рядом, как тихая, но уже неотменимая часть моей новой правды.

На столе передо мной лежали другие бумаги: список исчезнувшего управляющего, пометки Освина, два новых маршрута поставок, которые теперь вели к одному и тому же имени в столице, и сводка по нижнему складу. Я старалась смотреть только на них.

Получалось плохо.

Потому что иногда даже в чернилах и цифрах проступает лицо человека, которого ты слишком долго любила так, как он того не замечал.

Стук в дверь прозвучал негромко.

Я даже не вздрогнула.

Слишком уже много людей в этом доме входили ко мне без красивых церемоний.

— Да?

Дверь открылась.

Рейнар.

Он вошел тихо, как человек, который уже понял: резкие движения рядом со мной заканчиваются не тем, на что он привык рассчитывать.

Без плаща.

Без перчаток.

Лицо усталое.

Собранное.

И что-то в нем сегодня было иным.

Не мягче.

Решительнее.

Я не встала.

— Если вы пришли снова извиняться, не надо.

Он закрыл дверь за собой.

— Я пришел не за этим.

— Тогда за чем?

Он подошел к столу.

Не слишком близко.

Остановился напротив, положив ладони на спинку пустого стула, будто сначала дает мне возможность выгнать его и только потом сядет.

Умно.

И опасно.

— Мне нужно сказать то, что я должен был сказать раньше, — произнес он.

Я невольно усмехнулась.

— Удивительный вечер. Все вокруг слишком поздно начинают говорить.

Он принял и это.

Как принимал в последние дни почти все — без той мужской ярости, за которую удобно цепляться, когда хочется снова спрятать свои чувства за злостью.

— Да, — сказал он. — Но молчать дальше будет хуже.

Я молча указала на стул.

Он сел.

Я осталась за столом, по другую сторону лампы, бумаг и всей той жизни, которую он только сейчас начал видеть по-настоящему.

Некоторое время он молчал.

И это молчание было не пустым. Не тем прежним, в котором он просто не считал нужным идти дальше. Это было молчание человека, который впервые за долгое время выбирает слова не для власти и не для приличия, а потому что ошибиться страшно.

Наконец он сказал:

— Я не прошу тебя забыть.

Я смотрела на него спокойно.

— Хорошее начало.

— И не прошу простить меня сейчас.

— Еще лучше.

Уголок его рта дрогнул.

Почти болезненно.

— Ты издеваешься.

— Немного.

— Заслужил.

— Да.

На этом коротком “да” снова повисла тишина.

Он больше не пытался делать вид, будто может защититься от меня гордостью. И это, пожалуй, ранило сильнее всего.

— Я понял одну вещь, — сказал он. — Не в столице. Не после письма. Не здесь, в первую ночь. А только теперь, когда увидел все до конца.

Я не отвела взгляда.

— Какую?

Он смотрел прямо на меня.

И в этом взгляде не было ни лорда, ни дракона, ни человека, который привык повелевать.

Только мужчины. Очень упрямого. Очень позднего. И впервые — настоящего.

— Что я потерял тебя раньше, чем понял, кто ты для меня.

Слова вошли тихо.

Глубоко.

Без красивого удара.

И именно оттого чуть не сбили мне дыхание.

Я опустила пальцы на край стола.

Очень ровно.

Чтобы не выдать, как сильно дрогнуло внутри.

— Это признание? — спросила я.

— Да.

— Или удобный вывод после того, как стало ясно, что я уже не вернусь прежней?

Он на секунду прикрыл глаза.

— И это ты тоже имеешь право спросить.

— Но?

— Но нет. Не удобный вывод.

Он наклонился чуть вперед.

— Я не хочу вернуть ту женщину, которая молчала рядом со мной. Не хочу, чтобы ты снова стала удобной. Не хочу, чтобы ты смягчилась просто потому, что мне так легче.

Вот теперь я подняла глаза быстро.

Слишком быстро.

Потому что этого я от него не ждала.

— Тогда чего вы хотите?

Он ответил сразу.

Без паузы.

Без игры.

— Шанса.

Я долго молчала.

Не потому, что не понимала.

Как раз слишком хорошо понимала.

Именно это слово висело между нами уже давно, просто ни один не называл его вслух.

Шанс.

Не прощение.

Не возврат.

Не чудесное исцеление.

Просто шанс.

И от этого становилось только труднее.

— Вы понимаете, что просите? — спросила я наконец.

— Да.

— Нет.

Я покачала головой.

— Не понимаете. Потому что шанс — это не посмотреть на меня другим взглядом. Не защитить перед чиновником. Не поставить печать. Не сказать “мне жаль” и даже не сказать то, что вы сказали сейчас.

Он слушал молча.

— Шанс, Рейнар, — это каждый день. Каждый раз. Каждый выбор. Это не брать меня обратно в свой мир. Это приходить в мой так, чтобы не задавить его собой.

Он медленно кивнул.

— Да.

— И еще.

Я встала.

Слишком долго сидеть под этим взглядом было уже опасно.

Подошла к окну.

Снаружи белел снег, темнел двор, у конюшни горел фонарь. Дом дышал за спиной, теплый внутри и ледяной снаружи.

— Если вы хотите шанс, — сказала я, не оборачиваясь, — вы не имеете права просить его как муж, который вспомнил о жене. Только как мужчина, который понимает, что я могу больше не выбрать его.

За спиной стало очень тихо.

Так тихо, что я почти слышала, как он дышит.

— Я понимаю, — сказал он.

Я все же обернулась.

— Правда?

Он встал.

Медленно.

Не делая ко мне ни шага.

— Да. И именно поэтому прошу.

Вот она.

Настоящая разница.

Старый Рейнар взял бы как должное само право быть услышанным. Этот — стоял напротив и, кажется, впервые в жизни позволял женщине решать без давления, без долга, без фамилии и без роли.

Я ненавидела то, как сильно это на меня действовало.

— Почему сейчас? — спросила я.

— Потому что сейчас я вижу.

— Меня?

— Тебя. — Он сделал паузу. — И себя рядом с тобой таким, каким я был.

Я отвела взгляд.

Больно.

Слишком.

— И что вы видите?

— Человека, который был слеп. Труслив не в бою, а там, где надо было один раз встать между женщиной и собственным домом. Человека, который считал, что если он не кричит и не ломает, то уже хорош. Человека, который принял твое молчание за согласие, потому что так ему было удобнее жить.

Я закрыла глаза.

Всего на секунду.

Потому что слушать это было тяжелее, чем ругаться.

Он продолжил уже тише:

— И я больше не хочу быть этим человеком.

Эта фраза осталась между нами, как жар от печи, к которой нельзя подойти слишком близко — обожжет.

Я отошла от окна.

Остановилась по другую сторону стола.

— А если я не дам вам шанс?

Он побледнел едва заметно.

Но ответил без колебания:

— Тогда я все равно закончу то, что начал здесь. Защищу дом. Разберусь с теми, кто это устроил. И не трону тебя там, где ты скажешь не приближаться.

У меня стиснуло горло.

Потому что именно так и говорят люди, которые действительно поняли цену выбора.

Без условий.

Без торговли.

Без “после всего, что я сделал”.

Я сжала пальцы в кулак, чтобы они не дрогнули.

— Вы понимаете, как это звучит?

— Как?

— Как будто я все еще могу вам поверить.

Он смотрел очень прямо.

— А можешь?

Вот теперь вопрос ударил уже в меня.

Не в мою память.

Не в старую боль.

В настоящее.

Могу ли я?

Не безоглядно, как когда-то.

Не сердцем, которое само бежит навстречу одному взгляду.

Но той новой, собранной частью себя, которая научилась судить людей по их цене, по их поступкам, по тому, что они делают, когда им уже невыгодно быть честными?

Я не знала.

И именно незнание было самым страшным.

— Не сейчас, — сказала я после долгой паузы.

Он кивнул.

Не скрывая разочарования.

Но и не споря с ним.

— Хорошо.

— Но…

Это слово вырвалось само.

Он поднял глаза.

Я заставила себя договорить:

— Но я впервые за долгое время не хочу сразу сказать “нет”.

Тишина.

Такая, что даже снег за окном будто перестал падать.

Рейнар стоял неподвижно.

И только по тому, как медленно он выдохнул, я поняла, что для него эти слова значат больше, чем любой красивый ответ.

— Этого достаточно, — сказал он очень тихо.

— Пока.

— Пока.

Я кивнула.

И вдруг почувствовала такую усталость, будто за этот разговор отдала больше сил, чем за три ночи у постелей.

— Тогда идите.

Он не шевельнулся.

— Элина.

— Что еще?

— Спасибо.

Я нахмурилась.

— За что?

— За то, что не закрыла дверь совсем.

Мне нечего было на это ответить.

Поэтому я просто стояла и молчала.

Он понял.

Развернулся.

Подошел к двери.

И уже у самого порога остановился.

Не оборачиваясь, сказал:

— Я не прошу тебя выбрать меня сейчас. Но я буду делать все, чтобы однажды ты смогла выбрать меня заново.

После этого он вышел.

Дверь закрылась тихо.

Я осталась одна.

В кабинете.

С бумагами.

С лампой.

С домом, который дышал за стенами.

И с фразой, от которой внутри было одновременно больно и тепло, страшно и спокойно.

Выбрать меня заново.

Не вернуть.

Не пожалеть.

Не простить.

Именно выбрать.

Я медленно села.

Положила ладони на стол.

И только тогда поняла, что улыбаюсь.

Совсем чуть-чуть.

С горечью.

С усталостью.

Почти со злостью на саму себя.

Но улыбаюсь.

Потому что правда была проста и неприятна:

какая-то часть меня все еще была жива ровно настолько, чтобы хотеть когда-нибудь сделать этот выбор самой.

Не по долгу.

Не по жалости.

Не по памяти о том, как я любила его раньше.

А потому что он действительно станет человеком, которого можно выбрать заново.

В дверь тихо постучали.

— Да?

Вошла Тисса.

Посмотрела на меня.

На пустой кабинет.

На мое лицо.

Прищурилась.

— Ну?

Я устало потерла лоб.

— Что “ну”?

— Ты смотришь так, будто или убила его, или почти простила.

Я не удержалась и тихо рассмеялась.

— Ни то ни другое.

— Жаль. Первый вариант был бы проще.

— Второй тоже не случился.

Она подошла ближе.

Села напротив без приглашения.

— А что случилось?

Я посмотрела на нее долго.

Потом честно сказала:

— Он попросил шанс.

Тисса молчала секунду.

Потом еще одну.

А потом кивнула так, будто именно этого и ждала.

— И?

— И я не сказала “нет”.

Она шумно выдохнула.

— Ну вот.

— Что “ну вот”?

— А то, что теперь вам обоим придется жить по-настоящему.

Я устало прикрыла глаза.

— Звучит как угроза.

— Так и есть.

Она встала.

Поправила платок.

И уже у двери бросила через плечо:

— Только смотри, хозяйка. Если уж выбирать его заново, то не девочкой, которая писала про снег и ждала письма. А той женщиной, которой этот дом теперь подчиняется.

Когда дверь закрылась, я долго смотрела на пустое место, где только что стояла Тисса.

А потом перевела взгляд на окно.

Во дворе, под фонарем, мелькнула высокая фигура.

Рейнар.

Он шел через снег один, без свиты, без лордской тени за спиной.

И в этот момент я вдруг поняла, что самое трудное начнется не с новых писем, не с комиссий и не с чужих интриг.

Самое трудное начнется с того дня, когда мне действительно придется решить:

хочу ли я, чтобы мужчина, который слишком поздно понял мою цену, все-таки стал тем, кого я однажды выберу заново.