Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы

Глава 17. Цена защиты

Утро началось с шума.

Не с крика, не с беды в палате и не со скрипа балки, к которому мы уже почти привыкли, а с другого — резкого, злого гула голосов у ворот. Я проснулась раньше, чем Нива успела постучать, и сразу поняла: это не обычная суета лечебницы. Так шумят, когда в дом приходят не за помощью, а с правом требовать.

Я быстро накинула платье, затянула волосы в узел и вышла в коридор.

Навстречу уже бежала Марта.

— Хозяйка! Там какие-то люди из округа… с бумагами… и один такой мерзкий, с красным носом… орет, что дом подлежит описи.

Я даже не замедлила шага.

— Тисса?

— Уже у ворот.

— Кайр?

— Во дворе.

— Рейнар?

Марта моргнула.

— Не знаю. Наверное…

Я не дослушала.

Во дворе и правда стояли люди.

Трое при лошадях, один с ящиком для бумаг, и еще один — тот самый, с красным носом, пухлым лицом и выражением чиновничьей важности, которое всегда особенно отвратительно в снегу. Он держал в руках свиток и говорил громко, будто заранее рассчитывал, что его голос заменит ему право.

— …на основании временного распоряжения окружной комиссии…

— Это распоряжение приостановлено, — ровно сказал Кайр.

— Кем?

— Мной.

Я сошла с крыльца прежде, чем кто-то еще успел ответить.

Снег сразу захрустел под сапогами.

Все головы повернулись ко мне.

И вот это я почувствовала остро: еще неделю назад такой человек даже не спросил бы, хочу ли я выйти. Сегодня он невольно замолчал.

— Кто вы? — спросила я.

Чиновник перевел взгляд с меня на Кайра, потом на Тиссу, потом снова на меня.

— Помощник окружного распорядителя Гальт. Прибыл для временной описи имущества лечебницы и передачи части запасов под охрану комиссии до выяснения…

— Нет, — сказала я.

Он опешил.

Наверное, не от слова.

От тона.

— Простите?

— Я сказала: нет.

Он вскинул подбородок.

— Госпожа, у меня официальный…

— А у меня официальный внутренний акт рода Арденов о передаче полного управления лечебницей мне. Если хотите спорить бумагами, будем спорить бумагами. Но ни один ящик, ни один мешок, ни одна книга из этого дома без моего разрешения не выйдут.

Воздух стал плотнее.

Гальт раскрыл уже рот для ответа, когда за моей спиной послышался знакомый голос:

— И без моего.

Рейнар.

Он спускался с крыльца медленно, без плаща, только в темном камзоле и перчатках, как человек, который не собирается тратить ни секунды на церемонии. В снегу и утренней серости он выглядел особенно жестким. Не красивым. Опасным.

Гальт побледнел заметно.

Потом попытался поклониться.

— Лорд Арден, я не знал…

— Это ваша первая ошибка, — сказал Рейнар. — Вторая — попытка войти сюда с распоряжением, которое уже оспорено.

— Мне передали…

— Мне все равно, что вам передали. Сейчас вы сядете в свои сани, вернетесь обратно и передадите вашему распорядителю, что любая следующая попытка коснуться этого дома без моего прямого подтверждения будет рассмотрена как вмешательство в внутреннее дело рода Арденов.

Гальт сглотнул.

Я стояла молча.

Не потому что мне нечего было сказать.

Потому что именно сейчас лучше всего было смотреть.

Запоминать.

Вот он — момент, когда Рейнар не просто говорит о защите поздно ночью, не просто пишет правильные письма и не просто ставит печать на бумаге.

Он встает между мной и ударом.

Открыто.

При свидетелях.

Так, как должен был делать уже давно.

Гальт попытался было что-то возразить:

— Но распоряжение комиссии…

— Вы плохо слышите? — голос Рейнара стал ниже. — Или вам повторить так, чтобы в округе запомнили надолго?

Чиновник окончательно стушевался.

Даже красный нос побледнел.

— Нет, милорд.

— Тогда вон.

Он ушел.

Не сразу.

Сначала пятясь, потом торопясь, потом почти запрыгивая в сани с тем самым видом, с каким мелкие люди уезжают от большой ошибки.

Я смотрела, как повозка и лошади разворачиваются в снегу, как их след быстро заметает белой крошкой, и чувствовала странное.

Не торжество.

Не радость.

Скорее тяжесть.

Потому что эта защита, правильная и нужная сейчас, слишком ясно высвечивала то, чего не было тогда.

Тисса первой нарушила тишину.

— Ну, хоть сегодня он не опоздал.

Кайр коротко опустил глаза.

Будто тоже услышал в ее словах больше, чем было сказано вслух.

Рейнар повернулся ко мне.

— Ты в порядке?

Вот этот вопрос, заданный при всех, едва не выбил из меня что-то совсем опасное.

Потому что раньше его не было.

Никогда.

Ни за столом.

Ни после унижения.

Ни в доме, где мне годами приходилось самой угадывать, в каком я порядке.

— Да, — ответила я. — Пока да.

Он задержал взгляд еще на секунду.

Потом кивнул и уже совсем другим тоном, рабочим, собранным, сказал:

— Кайр, усиливайте двор. Тисса, никого постороннего в кладовую и кабинет. Марта — к Освину, пусть делает копии с основных документов. Если по дороге снова тронутся бумаги, нам нужны будут вторые комплекты.

Лечебница пришла в движение сразу.

Люди разошлись.

Шум распался на дело.

А я все еще стояла на снегу, чувствуя, как в груди медленно и зло поднимается не благодарность даже, а другое — ярость на ту прошлую жизнь, где все это должно было происходить само собой, но не происходило.

Рейнар подошел ближе.

Не слишком.

Как будто уже усвоил, что с резкими шагами ко мне здесь надо быть осторожнее.

— Элина.

— Не надо.

Он замолчал.

— Почему?

Я посмотрела на него.

Прямо.

— Потому что сейчас я начну думать о том, как сильно мне этого когда-то не хватало.

И вот тогда он действительно побледнел.

Сильнее, чем при чиновнике.

Сильнее, чем ночью в кладовой.

Потому что я сказала то, что между нами и без того стояло все это время, но теперь стало голой правдой на холодном воздухе.

— Я знаю, — ответил он тихо.

— Нет. Вы только сейчас начали узнавать цену.

Он не стал спорить.

Не стал хватать меня за руку.

Не стал говорить “прости” так, будто этим можно оплатить долг за два года.

И в этом, наверное, снова была его поздняя, тяжелая правильность.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал сейчас? — спросил он.

Вопрос прозвучал просто.

Без мужского самолюбия.

Без приказа.

И вот от этого стало еще труднее.

Я медленно выдохнула пар в мороз.

— Сейчас? Ничего для меня. Для дома — много.

Он кивнул.

— Хорошо.

— И еще…

Он ждал.

— Не заставляйте меня благодарить вас за то, что должно было быть естественным.

— Не буду.

Тишина между нами повисла короткая, почти мирная.

А потом со стороны конюшни донесся крик.

Один из присланных из столицы работников махал рукой:

— Кайр! Тут лошадь хромает, и ящик с корнями промок!

Жизнь снова разрезала все пополам.

Я развернулась первой.

— Я к кладовой.

— Я с тобой, — сказал Рейнар.

Я остановилась.

Чуть обернулась.

— Нет. Идите к Освину. Если сегодня нас пробуют взять снаружи, завтра ударят по бумагам.

Он посмотрел так, будто хотел возразить.

Но все же ответил:

— Хорошо.

И ушел.

Подчинился.

Это тоже было новым.

В кладовой я нашла Тиссу уже в боевом настроении.

— Я этих суконных крыс к полкам и на шаг не подпущу, — заявила она, перекладывая новые корни на сухую полку. — Хоть с бумажкой, хоть без.

— И правильно.

— Правильно-то правильно. Только долго так не протянем.

Я повернулась.

— Что ты имеешь в виду?

Она распрямилась.

Потерла поясницу.

— То и имею. Если по дому снова пойдут такие наезды, нам людей не хватит и на больных, и на склад, и на кухню, и на стражу.

Я молчала.

Потому что это тоже была правда.

Рейнар мог отбить один удар.

Два.

Три.

Но лечебница не крепость, а живой дом. Его нельзя бесконечно держать только на воле и нескольких сильных руках.

— Тогда будем искать, кому еще можно доверять, — сказала я.

— Из местных?

— Да.

— Местные пойдут, если увидят, что ты и дальше здесь хозяйка, а не временная прихоть лорда.

Слова ударили точно.

Я поставила короб на полку чуть резче, чем хотела.

— Я не временная.

Тисса посмотрела на меня очень внимательно.

— Вот это тебе и надо показать всем до конца.

После обеда мы с Кайром ушли в нижнюю часть двора смотреть старый сарай, который можно было переделать под отдельное хранение сухих припасов. Идти пришлось через сугробы, по утоптанной тропе вдоль задней стены. Снег слепил, ветер кусал лицо, но мороз уже не казался мне врагом. Только условием.

— Ты сердишься, — сказал Кайр, когда мы остались вдвоем у сарая.

— На что именно?

— На многое. Но сейчас — на него.

Я прислонилась ладонью к грубой дверце сарая.

Пахло старой древесиной и промерзшей землей.

— Он сделал правильно.

— Да.

— И это не отменяет того, что мне от этого почти больно.

Кайр молчал.

Хорошо молчал.

Не как человек, который не знает, что сказать.

Как тот, кто понимает: иногда женщине нужно не утешение, а пространство, в котором ее слова не будут торопливо чинить.

— Я не хочу, чтобы он становился хорошим слишком поздно, — сказала я наконец.

Он смотрел на меня очень спокойно.

— Это не спрашивают.

— Ненавижу, когда ты говоришь так просто.

— Зато честно.

Я невольно усмехнулась.

Да.

Именно за это его и было опасно держать рядом.

— А ты? — спросила я. — Ты как это видишь?

Кайр провел рукой по вороту куртки, стряхивая снег.

— Вижу мужчину, который наконец понял, что у него пытаются отобрать не вещь, а живого человека.

— А еще?

Он чуть прищурился.

— А еще вижу, что тебя это злит сильнее, чем пугает.

— Потому что раньше он так не делал.

— Знаю.

Он сказал это тихо.

И от этой тихой уверенности мне вдруг захотелось на секунду закрыть глаза и просто постоять в снегу без всяких решений, бумажек, мужских голосов и права быть сильной.

Но нельзя.

— Сарай можно усилить? — спросила я, возвращаясь к делу.

Кайр кивнул.

— Да. Если Брен даст людей и если крышу не придется чинить с нуля.

— Хорошо. Тогда делаем.

Когда мы вернулись, у крыльца нас уже ждал новый удар.

Не чиновник.

Хуже.

Письмо.

Из столицы.

С родовой печатью Арденов и тонким, безупречным почерком, который я узнала сразу, еще до того, как развернула лист.

Мирена.

Я прочитала стоя.

Ровные строки.

Вежливый холод.

Ни одного лишнего слова.

“Дорогая Элина.

До меня дошли тревожные слухи о том, что вы, находясь в болезненно напряженном положении, вынуждены самостоятельно принимать чрезмерно тяжелые решения, не вполне соответствующие вашему состоянию и прежнему складу характера…”

Дальше было еще хуже.

Тонкая, ядовитая забота.

Намек, что север и перенесенные потрясения “изменили” меня не в лучшую сторону.

Предложение прислать “женское сопровождение” из дома, чтобы облегчить мои тяготы.

И главное — осторожная попытка поставить под сомнение законность распоряжения Рейнара, будто оно было подписано в состоянии сильного личного аффекта.

Я дочитала до конца.

Очень спокойно.

Даже слишком.

Потом сложила письмо.

— Ну? — спросил Рейнар, стоявший в кабинете у стола.

Я протянула лист ему.

Он прочитал быстро.

Потом еще раз.

И в какой-то момент в его лице проступило такое холодное, темное бешенство, что даже я почувствовала, как воздух в комнате становится тяжелее.

— Нет, — сказал он.

Очень тихо.

— Что “нет”? — спросила я.

— Никакого сопровождения. Никакой комиссии. Никакой Мирены здесь не будет.

Я смотрела на него.

И вдруг поняла: вот она, цена защиты.

Не только в том, что он встает между мной и чужими ударами.

Еще и в том, что каждый такой удар теперь бьет и по нему.

По его дому.

По его фамилии.

По тем, кому он когда-то слишком долго позволял многое.

И если он выбирает меня сейчас, то платит за это не только виной.

Еще и разрывом со своим прежним порядком.

— Она ударила не по дому, — сказала я тихо. — По мне.

— Я вижу.

— И по вам.

— И это тоже вижу.

Я подошла ближе.

Письмо осталось в его руке.

— Рейнар.

Он поднял глаза.

— Что?

И вот в этот момент, впервые за все это время, мне захотелось сказать не колкость.

Не упрек.

Просто что-то человеческое.

Остановило только одно: страх, что если я сделаю этот шаг слишком рано, то снова потеряю то, что собирала здесь по кускам.

Поэтому я сказала совсем другое:

— Если вы начали защищать меня, не вздумайте теперь остановиться на полпути.

Он смотрел долго.

Очень долго.

Потом ответил:

— Не остановлюсь.

На этот раз я ему поверила.

Не сердцем.

Пока нет.

Но той частью себя, которая уже научилась различать в людях не слова, а цену, которую они готовы за них платить.

И именно это было самым опасным.

Потому что вера, которая возвращается не из мечты, а из реальности, всегда тяжелее и крепче прежней.