Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы

Глава 3. Первая ночь хозяйки

— Марта! Воды сюда, живо!

Голос Тиссы ударил по коридору так, что за дверью сразу загремели шаги.

Я не обернулась.

Все мое внимание было на мальчике.

Лихорадка уже давно вышла за ту грань, после которой обычный жар становится чем-то иным — тяжелым, тянущим изнутри, будто болезнь не просто жжет тело, а выедает его силы по глотку. Я осторожно приподняла ему веко. Зрачок реагировал вяло. Дыхание было частым, поверхностным.

Мать ребенка стояла по другую сторону кровати, стиснув край одеяла так, словно держалась за него, чтобы самой не упасть.

— Как давно он горит? — спросила я, не отнимая ладони от его лба.

— Вторые сутки, госпожа, — выдохнула она. — С утра еще говорил… а к вечеру будто провалился куда-то. Я думала, до лекаря довезем, а тут сказали, что он сам лежит…

Она задохнулась и прижала кулак ко рту.

Я кивнула.

— Как зовут?

— Сойр.

— Что давали?

— Отвар корня, малиновый лист, уксусную воду… все, что велели.

Значит, не совсем безнадежно. По крайней мере, его не залили всем подряд.

В палату влетела тоненькая девчонка лет шестнадцати с двумя ведрами.

За ней сразу вошла Тисса, неся груду тряпок и какой-то деревянный ящик.

— Вода. Тряпки. Из трав осталось вот это, — бросила она и поставила ящик на стол.

Я открыла крышку.

На дне лежали мешочки с сушеными листьями, несколько свертков коры, горсть сушеных ягод, веточки северной полыни, белая соль в глиняной коробочке и смятый пакет с буро-зелеными крошками.

Скудно.

Но не пусто.

Я быстро разобрала содержимое руками, вдыхая запах.

— Кто здесь умеет кипятить отвары, не путая порядок?

— Я, — пискнула девчонка с ведрами.

— Имя?

— Марта.

— Хорошо, Марта. Сейчас будешь делать все, как я скажу. Если перепутаешь — мальчик умрет. Поняла?

Она побледнела, но кивнула так резко, что коса ударила по плечу.

— Да, госпожа.

— Тогда слушай внимательно.

Я назвала травы, соотношение, порядок, время настоя. Говорила быстро и жестко, потому что мягкость здесь не спасла бы никого. Марта подхватила мешочки и вылетела за дверь, будто ее вытолкнуло ветром.

Тисса тем временем подтащила к кровати маленький столик.

— Что с ним? — спросила она.

Я посмотрела на мальчика еще раз.

— Сильный воспалительный жар. Возможно, легкие. Возможно, горло опустилось ниже и пошло в грудь. Если к утру не собьем, сердце может не выдержать.

Мать тихо всхлипнула.

Я обернулась к ней.

— Плакать потом. Сейчас помогаешь мне.

Она уставилась на меня с таким потрясением, будто я ударила ее.

— Как… как скажете.

— Снимай с него мокрую рубаху. Осторожно. Тисса, нужен чистый лен. И еще — кто-нибудь должен быстро растопить сильнее печь в соседней палате. Здесь слишком сыро.

— Дров и так мало, — буркнула Тисса.

Я подняла на нее глаза.

— Тогда решай, что тебе нужнее: целые поленья или живой ребенок.

На ее лице дернулся уголок рта.

Не от злости.

Скорее от того, что с ней давно не разговаривали так прямо.

— Сейчас будет.

Она вышла.

Я сама закатала рукава дорожного платья и помогла снять с мальчика пропотевшую рубашку. Тело было худым, слишком горячим и вместе с тем пугающе слабым. Я взяла чистую тряпку, намочила в теплой воде с солью и начала осторожно обтирать шею, грудь, запястья, сгибы рук.

Мать повторяла мои движения с другой стороны, сначала неуклюже, потом увереннее.

— Не ледяной водой, — сказала я. — Не надо шока. Нам нужно вытянуть жар, а не добить его.

— Да, госпожа…

— И не называй меня так, когда мы одни над больным. Здесь не дворец.

Она подняла на меня красные глаза.

— А как?

Я на миг запнулась.

Смешной вопрос.

В доме Арденов меня звали по имени вежливо, словно оно ничего не значило. Здесь же чужая женщина спрашивала, как обращаться ко мне, потому что от этого зависело что-то настоящее.

— Элина, — сказала я.

Она судорожно кивнула.

— Да… Элина.

Когда Марта вернулась с первым отваром, в коридоре уже стало шумнее. Видно, весть о том, что приехала новая хозяйка, пошла по дому быстрее дыма. За дверью кто-то шептался, кто-то шаркал сапогами, кто-то кашлял. Лечебница слушала меня.

Странное чувство.

Тревожное.

И сильное.

Я сама проверила отвар, вдохнула пар, попробовала каплю на язык.

Горько.

Нормально.

— Ложку, — сказала я.

Марта подала деревянную ложку.

Я приподняла голову мальчика, но он не отреагировал. Тогда аккуратно коснулась пальцами его горла, нащупывая, как проходит глоток.

— Тихо, Сойр, — проговорила я. — Давай. Не упрямься. Пока рано.

Смешно, но именно после этих слов он чуть шевельнулся.

Совсем немного.

Этого хватило, чтобы влить первую ложку.

Половина пролилась по подбородку.

Вторая прошла лучше.

Третья — еще лучше.

Мать мальчика дрожащими руками подхватила чашку, когда я передала ей.

— По ложке каждые несколько минут. Не спешить. Если захлебнется — хуже сделаем.

— Поняла.

Тисса вернулась с охапкой белья и тяжелым меховым покрывалом.

— Печь растопили. Но если так пойдет дальше, к утру в кладовой будет пусто.

Я не стала отвечать.

Пусто будет не только в кладовой, если мальчик умрет этой же ночью.

Я только забрала у нее покрывало, велела согреть его у печи и укрывать ребенка не сразу, а когда начнет хоть немного выходить пот.

Час тянулся за часом.

Я уже не чувствовала пальцев.

Только жар чужой кожи, запах отваров, влажность тряпок, тяжесть век и хриплое дыхание Сойра. Несколько раз его начинало трясти, и тогда мы держали его втроем. Один раз он дернулся так резко, что миска с водой опрокинулась на пол.

Марта ойкнула, но я даже не обернулась.

— Другую! Быстро!

Она унеслась.

Тисса стояла у двери, сложив на груди руки.

Смотрела пристально.

Не как на госпожу.

Как на человека, от которого зависел ответ.

Я чувствовала ее взгляд кожей.

И понимала: если сейчас дрогну, меня не простят.

Ни они.

Ни я сама.

Ближе к полуночи у мальчика начался кашель.

Тяжелый, рвущий, с таким надсадным звуком, что мать вскрикнула и закрыла рот ладонью.

Я быстро подалась вперед, помогла ему перевернуться на бок, придерживая плечи.

— Хорошо, — шепнула я. — Хорошо, давай, выталкивай.

После кашля дыхание стало громче, хриплее, но чуть глубже.

Я прижала ладонь к его груди.

Там по-прежнему клокотало, но уже не так глухо.

— Это плохо? — прошептала мать.

— Это лучше, чем было.

Я не сказала, что до хорошего еще очень далеко.

Около часа ночи Тисса сунула мне кружку с чем-то темным.

— Пей.

— Не хочу.

— Значит, через четверть часа свалишься. Пей.

Я взяла кружку.

Горячий травяной настой оказался крепким, терпким, почти злым на вкус.

Он обжег горло и вдруг вернул мне ощущение собственного тела. Усталую спину. Слипшиеся волосы. ломоту в руках.

Да, я тоже была живая. Пока что.

— Спасибо, — сказала я.

Тисса хмыкнула.

— Рано.

Это прозвучало почти как признание.

Часам к двум в палате стало невыносимо душно. Я приоткрыла внутреннюю заслонку у печи, велела сменить воду и заставила мать Сойра поесть кусок хлеба, хотя она отказывалась.

— Если упадешь рядом с ним, мне придется лечить двоих. Ты этого хочешь?

Она покачала головой и с трудом проглотила хлеб.

Я снова склонилась над мальчиком.

Губы все еще были сухими. Щеки горели.

Но на висках выступили мелкие капли пота.

Я замерла.

Потом осторожно приложила ладонь ко лбу.

Жар не ушел.

Но дрогнул.

Чуть-чуть.

Как лед весной, когда в нем впервые появляется тонкая вода.

— Элина? — шепнула мать.

Я медленно выдохнула.

— Кажется, мы его разворачиваем.

За моей спиной тихо стукнуло дерево.

Это Тисса переставила табурет слишком резко.

Нервы у нее, значит, тоже были.

Просто спрятаны глубже.

Следующий час мы работали еще тише, еще собраннее, будто боялись спугнуть это хрупкое, едва заметное движение к жизни.

Я сама меняла компрессы.

Сама проверяла дыхание.

Сама заставляла мальчика пить по нескольку глотков.

Сама считала удары сердца под горячей тонкой кожей.

Когда за окном пошел особенно густой снег, я вдруг поймала себя на странной мысли: я приехала сюда несколько часов назад, а ощущение такое, будто жизнь до этого была не моей, а чужой.

Словно настоящий воздух вошел в грудь только теперь — в этой тесной палате, рядом с больным ребенком, среди копоти, треска дров и женского отчаяния.

Больно.

Тяжело.

Но по-настоящему.

Под утро Сойр уснул.

Не провалился в горячечный бред, как раньше.

Именно уснул.

Дыхание стало ровнее, хоть и все еще тяжелым. Лоб был мокрым. На шее тоже выступил пот. Я осторожно убрала волосы с его виска и только тогда поняла, что сама дрожу.

Не от страха.

От того, что отпустило.

Мать мальчика опустилась на колени прямо у кровати и разрыдалась — беззвучно, в ладони, всем телом.

Я хотела велеть ей встать, но не стала.

Пусть.

Эту ночь она тоже выдержала на пределе.

Марта сидела у стены, сонная, бледная, с закопченным носом и глазами, которые то и дело закрывались сами собой.

Тисса подошла к кровати, потрогала лоб мальчика своей грубой ладонью, потом посмотрела на меня.

Долго.

Молча.

— Ну? — спросила я тихо.

— Живой, — ответила она.

И после короткой паузы добавила:

— Пока живой.

Я кивнула.

С этим я могла согласиться.

Победа еще не была победой. Только отвоеванный у смерти кусок ночи.

Я поднялась так резко, что мир качнулся.

Пришлось вцепиться в спинку кровати.

Тисса тут же подхватила меня под локоть.

— Сядь.

— Не сейчас.

— Сядь, я сказала.

В ее голосе было столько привычной власти, что я неожиданно послушалась.

Опустилась на табурет и закрыла глаза всего на миг.

Тело сразу попыталось провалиться в темноту.

— Сколько еще тяжелых у вас? — спросила я, не открывая глаз.

— Двое с лихорадкой полегче. Один старик после обморожения. Лекарь бредит третий день. И еще в правом крыле трое лежачих, но там сейчас держатся.

Я открыла глаза.

— Почему мне не сказали раньше про лекаря?

— А когда было? Ты только с порога мальчишку схватила.

Справедливо.

— После рассвета покажешь всех.

— Покажу.

Я встала.

На этот раз медленно.

Ноги были как чужие.

Мать Сойра вскочила, схватила мою руку и прижалась к ней губами.

Так быстро, что я не успела отдернуть ладонь.

— Спасибо… спасибо вам…

— Не мне спасибо скажешь, а ему, когда очнется и начнет спорить с отварами.

Она закивала сквозь слезы.

Я осторожно высвободила руку.

Неловко мне было от такой благодарности.

Слишком давно никто не смотрел на меня так, будто мое присутствие действительно что-то изменило.

В коридоре было серо от рассвета.

Лампы догорали.

Сквозь щели в рамах тянуло ледяным воздухом. За ночь лечебница не стала лучше: все те же потертые стены, тот же запах сырости, та же усталость в каждом звуке. Но я вдруг увидела и другое — дом еще держался. Не из последних сил, нет. На упрямстве. На привычке выживать.

Значит, и я смогу.

— Твоя комната готова, — сказала Тисса, когда мы вышли из палаты. — Если это вообще можно так назвать.

— Потом.

— Сейчас.

Я посмотрела на нее.

Она не отвела глаз.

— Слушай внимательно, хозяйка, — произнесла Тисса негромко, но твердо. — Если ты свалишься до полудня, мне с тебя проку не будет. А пока ты мне нужна на ногах.

Странно.

Мне не нравился приказной тон.

И в то же время это были, кажется, первые честные слова, услышанные мной за последние сутки.

Пока ты мне нужна.

Не любимая.

Не удобная.

Не приличная.

Нужная.

Я вдруг почувствовала, как горло сдавило неожиданной слабостью.

И ответила чуть хрипло:

— Ладно. Показывай мою комнату.

Она привела меня в маленькое помещение в конце бокового коридора. Узкая кровать, сундук, стол, кувшин, таз, крохотное окно, за которым лежал белый снег. В печи еще теплились угли.

Никакой роскоши.

Никакой красоты.

Но здесь хотя бы не было чужого презрения, развешанного по стенам вместе с дорогими гобеленами.

Нива уже ждала меня там.

Вскочила так резко, что едва не опрокинула стул.

— Господи, вы вся бледная…

— Не начинай.

Она тут же прикусила язык.

Помогла мне снять верхнее платье, распустить волосы, умыться ледяной водой. Я даже не заметила, как больно замерзли пальцы, пока не опустила их в таз.

— Вам надо поспать, — шепнула Нива.

— На час.

— Хотя бы на два.

— На час, Нива.

Она поджала губы.

Я легла на жесткую кровать поверх покрывала, даже не раздеваясь до конца.

Тело отозвалось тупой ломотой.

Веки закрылись сами.

Но сон не пришел сразу.

Перед глазами все еще стояли ночные картинки: горящий лоб мальчика, мокрые тряпки, хриплое дыхание, сжатые губы Тиссы, дрожащие руки матери, коптящий свет лампы.

И посреди всего этого — я.

Не жена дракона.

Не тень в доме Арденов.

Просто женщина, которая этой ночью не дала ребенку умереть.

Я уснула на этой мысли.

А проснулась от стука.

Не в дверь.

Внутри стены.

Глухого, повторяющегося.

Сначала я не поняла, что это.

Потом села и прислушалась.

Стук шел сверху.

С крыши.

С той самой, что, по словам Тиссы, текла.

Я встала, подошла к окну и отдернула занавеску.

Во дворе, утопая в снегу, двое мужчин уже тащили лестницу к правому крылу. С карниза свисали тяжелые сосульки, а под самой крышей темнело мокрое пятно.

Значит, ночь мы пережили.

А теперь начинался день.

И он не собирался быть легче.

В дверь постучали.

На пороге стояла Тисса.

— Мальчишка очнулся, — сказала она. — И спрашивает, почему вода горькая.

Я сама не заметила, как улыбнулась.

— Хороший знак.

— А еще, — продолжила она, — я глянула в кладовую.

Она помолчала.

Лицо у нее стало мрачнее обычного.

— У нас осталось лекарств и припасов дней на семь. Может, на восемь, если урезать всем порции.

Я смотрела на нее молча.

Вот, значит, что ждет меня после первой победы.

Не благодарность.

Не передышка.

Семь дней до пустых полок.

Тисса сложила руки на груди.

— Ну, хозяйка?

Я медленно вдохнула холодный воздух, пахнущий печной золой и снегом.

И впервые ответила без колебания:

— Показывай кладовую.