Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы

Глава 8. Слишком поздний интерес

Письмо я вскрыла прямо во дворе.

Снег поскрипывал под сапогами, повозка с припасами еще не успела толком остановиться после дороги, люди Кайра уже стаскивали ящики, а я смотрела на знакомую печать так, будто от силы нажима могла зависеть правда, спрятанная внутри.

Лист был плотным, дорогим, пахнул холодом и дорожной кожей.

“Элина.

Ваше письмо получено. Поставки, указанные в приложении, направлены без отсрочки. Также отправлен счетовод для сверки журналов и двое людей на усиление хозяйственной части.

Я прибуду лично, как только освобожусь от обязательных дел в столице.

До моего приезда никому не передавайте печать и книги учета.

Если возникнет угроза для вас или лечебницы, отправляйте гонца немедленно.

Рейнар.”

Я перечитала.

Потом еще раз.

Не “госпоже Вельс”.

Не сухое официальное начало.

Просто: “Элина”.

Странно, что именно это кольнуло сильнее всего.

Не обещание приехать.

Не приказ никому не отдавать печать.

Не слова про угрозу.

А мое имя, написанное его рукой так, будто между нами еще можно было говорить без титулов и льда.

Кайр подошел ближе.

— Плохие новости?

Я сложила лист.

— Скорее слишком поздние.

Он посмотрел на меня внимательнее.

Но допытываться не стал.

За это я уже успела начать ценить его особенно.

— Тогда сначала разгружаем, — сказал он. — Потом будете думать о позднем.

Именно так и нужно было.

Я убрала письмо в карман плаща и подошла к повозке.

Припасы пришли щедрее, чем я ожидала: мука, крупы, два короба лекарственных сборов, полотно, мешки соли, бочонок жира, связки сушеных корней, новая кухонная посуда, даже несколько теплых одеял. Не роскошь. Не великое спасение. Но не подачка. Настоящая помощь.

Значит, он все понял.

Или, по крайней мере, отнесся к делу всерьез.

— Соль в кладовую, — сказала я. — Полотно сразу в бывший кабинет. Лекарственные короба ко мне. Муку — только под присмотром Тиссы.

— Я что, похожа на воровку? — тут же донеслось у меня за спиной.

— Нет, — ответила я, не оборачиваясь. — Ты похожа на человека, который при нужде отобьется от любой воровки половником.

Тисса фыркнула.

— Ну хоть это ты быстро поняла.

Писарь, которого прислал Рейнар, оказался худым бледным мужчиной по имени Освин. Он все время щурился, будто мир был написан слишком мелко, и с такой бережностью держал свои книги, словно они стоили дороже людей. Но когда я открыла перед ним учетные журналы, его лицо изменилось.

— Это надо сводить заново, — тихо сказал он. — Здесь не просто дыры. Здесь кто-то работал с пониманием.

— Я уже догадалась.

— Дайте мне день. Нет, лучше два.

— Дам столько, сколько нужно. Но сперва вы покажете мне, где именно самые явные подлоги.

Он поднял на меня удивленный взгляд.

Вероятно, ожидал, что женщина в моем положении ограничится словами “разберитесь сами”.

Не повезло ему.

— Конечно, госпожа.

— И еще, — добавила я, — если решите что-то скрыть из жалости к большому дому, лучше сразу скажите. Я найду другого счетовода.

Освин побледнел сильнее прежнего.

— Я не скрываю цифры, госпожа.

— Хорошо. Тогда мы поладим.

День прошел в движении.

Новая мука сразу успокоила кухню.

Полотно пошло на перевязки.

Теплые одеяла отдали самым слабым.

Брен, увидев привезенные железные скобы и веревки, впервые за все время почти уважительно кивнул мне, а это у такого человека, наверное, значило больше любой любезности.

К полудню пришла хорошая весть: у Дарека жар держался, но срыва больше не было. Он один раз пришел в себя и даже попытался послать Кайра к демонам, когда тот велел ему лежать смирно.

— Значит, выживет, — сказала я, меняя перевязку.

— Если не умрет от собственного нрава, — буркнул Кайр.

Дарек открыл мутные глаза и прохрипел:

— Ты все еще страшнее смерти, Норден.

— А ты все еще слишком живой, — спокойно ответил тот.

Я невольно улыбнулась.

Дарек заметил.

Посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Это… хозяйка?

— Хозяйка, — подтвердила Тисса от двери. — И если б не она, ты бы уже разговаривал с предками, а не со мной.

Дарек будто хотел сказать что-то еще, но сил не хватило.

Он снова провалился в сон.

Когда мы вышли из палаты, Кайр задержал меня в коридоре.

— Вас уже знают.

— В каком смысле?

— В самом простом. Сегодня утром двое из тех, кто привез Дарека, говорили во дворе, что в лечебнице теперь хозяйка с крепкими нервами. Для севера это почти высшая похвала.

Я чуть усмехнулась.

— Щедро.

— Вы недооцениваете местных. Здесь не верят словам. Здесь замечают, кто остается в палате, когда начинает пахнуть жаром и смертью.

Я на миг замолчала.

Потому что именно этого мне, наверное, и не хватало всю прежнюю жизнь: мира, где ценят не правильный наклон головы за столом, а то, осталась ли ты рядом в тяжелую минуту.

— Это ненадолго, — сказала я. — Люди быстро меняют мнение.

— Быстро — да. Но и правду здесь прячут хуже.

Он ушел проверять разгрузку, а я осталась у окна.

За стеклом лежал белый двор, у сарая таскали доски, у кухни шла паром бочка с горячей водой, над трубами клубился дым. Все было слишком земным, слишком простым, чтобы напоминать о столице.

И все же она настигала меня сейчас другим.

Не людьми.

Не сплетнями.

Им.

Рейнар прибудет лично.

Как только освободится от обязательных дел.

Я закрыла глаза.

Как знакомо.

Даже теперь в его фразе сначала были дела, долг, обязательства — и только потом я, лечебница, все то, что уже горело у него под носом. Не потому что он жесток. Хуже. Потому что он всегда слишком поздно ставил живое на первое место.

К вечеру, когда основная суета улеглась, я снова села за бумаги.

Освин работал напротив, почти не поднимая головы. Он быстро, четко сводил столбцы, выкладывал передо мной листы с расхождениями и все больше хмурился.

— Здесь, — сказал он наконец, ткнув пальцем в книгу, — две разные руки под одним именем.

— Я видела.

— А здесь счет проведен через резерв округа, но подтверждение выдачи отсутствует. Такое без старшего подписи не делают.

— Старшего где?

Он замялся.

— Либо в управлении округа, либо… выше.

Выше.

То есть либо кто-то из людей Рейнара, либо кто-то совсем рядом с его домом.

Я откинулась на спинку стула.

Пламя в лампе качнулось.

Север учил быстро, но одно я уже знала наверняка: грязь никогда не сидит на самом дне одна. У нее всегда есть лестница наверх.

— Продолжайте, — сказала я.

Он кивнул.

За дверью кто-то негромко постучал.

На пороге появилась Нива.

— Госпожа, там женщина из поселка. Просит принять. Говорит, дело срочное.

— Кто такая?

— Не назвалась. Сказала только, что о книгах.

Мы с Освином переглянулись.

Я встала сразу.

— Веди.

Женщина ждала меня в маленькой приемной у бокового входа. На ней был старый серый платок, подбитый мехом тулуп, лицо закрыто шарфом почти до глаз. Она держалась так, будто готова была в любую секунду сорваться и убежать.

— Вы просили о книгах? — спросила я.

Она быстро кивнула.

Потом оглянулась на дверь и сказала хриплым шепотом:

— Я раньше стирала для бывшей смотрительницы. Иногда сидела у нее в кабинете, пока она писала письма. Перед самой болезнью она велела, если с ней что-то случится, отдать вам это… если приедет не пустая кукла, а женщина с глазами.

И протянула мне небольшой сверток, перетянутый шерстяной нитью.

Я взяла его.

Под тканью оказалась тонкая тетрадь.

— Почему сейчас?

— Потому что нынче все заговорили, что новая хозяйка ночью людей у смерти отнимает и по книгам лазит не хуже писаря. Я подумала… значит, вам можно.

Я осторожно развернула первую страницу.

Короткие записи. Имена. Даты. Поставки, которых не было. Фамилии возчиков. Отметки о том, кого видели у склада ночью.

Маленький личный журнал бывшей смотрительницы.

Тот самый, который мог в одно мгновение превратить смутные подозрения в настоящую сеть.

Сердце ударило сильнее.

— Как вас зовут?

— Фрида.

— Почему вы помогаете?

Она посмотрела на меня с каким-то усталым, серым презрением.

— Потому что я хоронила здесь племянницу, когда лекарств не хватило, а по бумагам их было вдоволь.

После этого вопросов больше не осталось.

— Спасибо, Фрида.

Она дернула плечом.

— Не мне спасибо говорите. Вы лучше доживите, госпожа, пока тут за правду беретесь.

И ушла так же быстро, как пришла.

Я стояла в приемной, сжимая тетрадь.

Доживите.

Хорошее пожелание.

Северное.

Когда я вернулась в кабинет, Освин поднял голову.

— Что-то важное?

— Да.

Я положила тетрадь на стол.

Он пролистал первые страницы и побледнел.

— Это очень плохо.

— Для кого?

— Для всех, кто надеялся, что тут все утонет в снегу.

Я медленно села.

Теперь картинка становилась яснее.

Не полной. Но яснее.

И вместе с этим внутри нарастало странное ощущение, что я стою на тонком льду: назад уже нельзя, вперед — опасно, а останавливаться бессмысленно.

Ночью, когда все наконец немного стихло, я ушла к себе с письмом Рейнара и тетрадью смотрительницы.

Долго сидела у печи.

Огонь тихо шевелил красные угли.

Связка ключей лежала у меня на коленях, как напоминание, что теперь я отвечаю не только за стены и больных, но и за ту правду, которую в этих стенах слишком долго прятали.

Я развернула письмо еще раз.

“Если возникнет угроза для вас или лечебницы, отправляйте гонца немедленно”.

Для вас.

На этот раз эти слова не кольнули.

Разозлили.

Потому что в них было все то же самое: поздняя внимательность, запоздалая забота, осторожность мужчины, который наконец увидел опасность там, где раньше не видел боли.

Он слишком поздно заинтересовался тем, как я живу.

Слишком поздно решил, что мне может угрожать что-то, кроме непогоды.

Слишком поздно вспомнил, что я не мебель в его доме и не тень за его спиной.

Я подалась ближе к огню.

И вдруг очень ясно представила его лицо, когда он приедет сюда и увидит меня не в шелке за длинным столом, а в этом ледяном доме, среди книг, ключей, крови, дыма и упрямых людей, которые уже начинают считать меня своей хозяйкой.

Эта мысль не принесла ни сладкой мести, ни радости.

Только твердость.

Если он хочет увидеть, кого отправил на север, пусть видит всю правду.

Не прежнюю Элину.

Эту.

Стук в дверь прозвучал тихо.

— Да?

Вошла Тисса.

Посмотрела на письмо в моей руке, на тетрадь, на мое лицо.

— Опять он?

Я не стала спрашивать, как она это каждый раз угадывает.

— Да.

— Приедет?

— Приедет.

Она кивнула.

Подошла к печи, поправила кочергой угли и сказала без всякой жалости:

— Ну и пусть.

Я подняла глаза.

— Что значит “пусть”?

— То и значит. Пусть посмотрит, что ты здесь не пропала. Иногда мужчине полезно увидеть собственную ошибку в полный рост.

Я тихо выдохнула.

— Думаешь, это что-то меняет?

— Для него — может быть. Для тебя — уже нет.

После этих слов в комнате стало очень тихо.

Потому что я знала: она права.

Что-то уже сдвинулось слишком глубоко.

Даже если он приедет с людьми, деньгами, защитой, приказами и поздним раскаянием — я все равно не стану той женщиной, которая когда-то ждала от него одного взгляда в свою сторону.

Тисса уже пошла к двери, но у порога обернулась:

— Кстати, завтра с утра в поселке ярмарочный день. Если хочешь добрать мелочей для кухни и прачечной, самое время.

— Хочу.

— Тогда поедешь.

— Я сама?

Она фыркнула.

— Сопровождение найдется. Кайр все равно собирался вниз по дороге.

Я кивнула.

Когда дверь закрылась, я еще раз посмотрела на письмо Рейнара, потом медленно сложила его и убрала в ящик.

Завтра будет новый день. Новый список забот. Новые люди. Новые покупки. Новые числа в книгах.

И, может быть, новый слух о хозяйке снежной лечебницы, которая не сломалась там, где ее, кажется, отправили именно за этим.

А где-то далеко, за снегами и перевалами, мужчина, слишком поздно проявивший интерес к моей жизни, уже, вероятно, собирался в дорогу, даже не понимая, что приедет совсем не к той женщине, которую когда-то оставил молчать за своим столом.