Ненужная жена дракона. Хозяйка снежной лечебницы

Глава 5. Север учит быстро

К вечеру я знала о снежной лечебнице больше, чем о собственном доме в столице за весь первый год брака.

И это было не преувеличение.

Здесь все слишком быстро становилось настоящим.

Если в правом крыле капало с потолка — вода падала не на красивый мрамор, а на постель старика с обмороженными ногами.

Если в кладовой оставалось мало муки — это значило, что утром кому-то не хватит горячей похлебки.

Если в печи прогорали последние поленья — мерзнуть начинали не стены, а живые люди.

Север и впрямь учил быстро.

Он не оставлял места для долгих страданий о себе.

Я сидела за столом в бывшем кабинете смотрительницы, подложив под локоть свернутый платок, чтобы не так больно было писать на голом дереве. Передо мной лежали три списка: припасы, больные, срочные работы. Справа чадила лампа. Слева остывал чай, к которому я так и не притронулась.

Тисса стояла у шкафа, сложив руки на груди, и диктовала, хмурясь так, будто каждое слово приходилось вытаскивать из нее клещами.

— В правом крыле семь палат, но две закрыты с осени. В одной потолок пошел пятном, во второй пол ведет сыростью. В левом крыле жить можно, если печи держать без перебоя. На кухне одна большая плита и маленькая печь, но заслонка у малой заедает. В прачечной ледяная труба, если мороз крепчает, ее надо греть тряпками.

Я быстро записывала.

— Баня?

— Есть. Топим редко.

— Почему?

— Потому что дрова не с неба падают.

— Значит, будем считать, как сделать, чтобы падали не с неба, а хотя бы со двора, — сухо ответила я.

Тисса покосилась на меня.

Кажется, у нее уже начинала складываться привычка сперва бурчать, а потом думать.

— Еще что?

— В подвале старые припасы, которые давно пора выбросить. Но если выбросить сейчас, места больше станет, а пользы никакой.

— Полезное там что-то осталось?

— Соль в бочонке. И две связки сушеных корней, если мыши не доели.

— Проверим.

Тисса кивнула, будто именно такого ответа и ждала.

За два дня я успела понять главное: здесь никому не нужен красивый тон. Здесь нужен человек, который скажет, что делать, и сам не спрячется за чужими спинами.

В дверь коротко стукнули.

Не дожидаясь ответа, вошел Кайр. На плаще у него таял снег, в волосах белели мелкие хлопья. Он снял перчатки на ходу и сразу положил на стол свернутый лист.

— Ушел.

Я подняла глаза.

— Гонец?

— Да. До перевала дорога пока держится. Если не заметет к ночи, через несколько дней письмо будет у Ардена.

Я молча кивнула.

У Ардена.

Не у мужа.

Не у Рейнара.

Так было легче.

Кайр скользнул взглядом по моим спискам.

— Уже считаете дом по костям?

— Дом по костям не считают. Его так хоронят, — ответила я. — Я пока хочу понять, можно ли его еще лечить.

Он усмехнулся едва заметно.

— Хороший ответ.

Тисса фыркнула.

— Мне бы еще хороший склад, хороших поставщиков и хорошую крышу.

— Крышу я как раз пришел смотреть, — сказал Кайр. — Брен уже на дворе. Если сейчас не скинуть снег с правого крыла, ночью может продавить стропила.

— Тогда зачем ты стоишь здесь? — спросила Тисса.

— Из вежливости. Хотел предупредить хозяйку.

Я поднялась.

— Показывайте.

Они оба посмотрели на меня так, будто я предложила вытащить крышу на себе.

— Вы? — переспросил Кайр.

— Да, я. Это мой дом.

Слово вырвалось само.

Мой дом.

Я сама услышала его и на миг замерла.

Странно, но внутри не возникло отторжения. Наоборот. Будто какая-то часть меня давно ждала права так сказать хотя бы о чем-то.

Тисса дернула уголком рта.

— Тогда надень что-нибудь потеплее, хозяйка. Дом у тебя с характером.

Через несколько минут я уже стояла во дворе в теплом шерстяном платье, тяжелом плаще и меховых рукавицах, которые Нива едва успела мне всучить, ворча, что я решила помереть раньше срока. Ветер резал лицо, снег скрипел под ногами. У стены правого крыла уже стояли лестницы. Двое мужчин сгребали длинными лопатами тяжелые пласты снега с навеса, а третий, крепкий, широкоплечий, с темной бородой, возился у основания крыши, осматривая балки.

— Это Брен, — сказал Кайр. — Если здесь вообще кто-то умеет разговаривать с деревом, то он.

Кузнец или плотник, я еще не решила. Руки у него были одинаково годны для обоих ремесел.

Брен распрямился, увидел меня и коротко кивнул.

Без неловкости.

Без изумления.

Просто отметил мое присутствие как факт.

Мне это понравилось.

— Что скажете? — спросила я.

Он отряхнул снег с рукава.

— Скажу, что держится на злости и старых гвоздях. Эту зиму, может, еще переживет. Если снег скидывать вовремя и не жалеть подпорок под внутреннюю балку.

— А если не переживет?

— Тогда в марте у вас в правом крыле будет не палата, а решето.

Я посмотрела на крышу.

Снежная шапка и впрямь лежала тяжело, неровно. У края виднелось темное пятно, то самое, что я заметила из окна.

— Что нужно?

— Люди, дерево, веревки, железо. И чтобы никто не путался под ногами.

— Людей дам. Остальное по списку.

Брен чуть вскинул брови.

Наверное, ждал обычного женского “ах, как все ужасно”.

Не дождался.

— Хорошо, хозяйка.

Мы прошли вдоль стены правого крыла. Под окном последней палаты уже стояло ведро, в которое с равномерной каплей стекала вода.

Я подняла голову.

Капля падала медленно. Почти лениво.

Именно такие мелочи опаснее всего. Когда беда не ревет, а просто тихо точит дом день за днем.

— Эту палату переселить, — сказала я.

— Некуда, — тут же отозвалась Тисса.

— Значит, найдем.

— Где?

— В бывшей комнате сиделки. И в старой кладовой при левом крыле.

— Там тесно.

— Зато сухо.

Кайр посмотрел на меня с интересом.

— Уже перекраиваете дом под себя?

— А вы предлагаете ждать, пока он сам догадается стать удобнее?

Он улыбнулся.

Настояще. Ненадолго.

И почему-то от этой короткой мужской улыбки на ветру мне стало теплее, чем от всех мехов разом.

Неприятное открытие.

Я тут же отвернулась к стене и постучала по ней ладонью в рукавице.

Старое дерево.

Промерзшее.

Но не мертвое.

— Тисса, — сказала я, — с вечера начнете переселение. Марте дай еще двоих в помощь. Все сухое белье — туда. Печи в левом крыле топить без перерыва.

— Тогда кухня сожрет остатки дров.

— Значит, на кухне урежем жар днем, но добавим вечером. Кипяток все равно держать.

— Это неудобно.

— Жить с мокрым потолком еще неудобнее.

Тисса по привычке уже открыла рот для нового возражения, но поймала мой взгляд и только буркнула:

— Ладно.

Это “ладно” стоило почти победы.

К обеду я исходила весь дом.

Кухня — тесная, жаркая, с закопченным потолком и женщинами, которые сначала смотрели на меня настороженно, а потом начали отвечать на вопросы без долгих пауз.

Прачечная — влажная, парная, с ледяной трубой и полами, на которых легко было убиться.

Левое крыло — более живое, хоть и тесное.

Правое — сырое, уставшее, с запахом старой древесины и болезни.

Подвал — хуже, чем я ожидала.

Внизу пахло гнилью и солью. На одной из бочек крышка перекосилась. У дальней стены я нашла сваленные как попало ящики, а за ними — полку со старыми хозяйственными книгами и сломанной медной лампой. Мыши и впрямь доели часть запасов, но кое-что еще можно было спасти.

— Это наверх, — сказала я, подняв связку сушеных корней. — Перебрать и сразу в дело.

— Они старые, — заметила Тисса.

— Я тоже сегодня не первой свежести. Однако работаю.

Она хмыкнула.

За спиной тихо фыркнул Кайр.

Похоже, север все-таки умел возвращать людям чувство юмора быстрее, чем я думала.

Когда мы поднялись обратно, в столовой для больных уже разливали похлебку. Жидкую, но горячую. Запах лука и крупы разошелся по коридору, и я вдруг поняла, что сама не ела со вчерашнего вечера почти ничего.

Нива, будто прочитав мои мысли, выросла рядом с тарелкой и таким решительным лицом, словно собиралась кормить меня насильно.

— Садитесь.

— Некогда.

— Тогда я вылью это вам на бумаги, и будете есть с них.

Я посмотрела на нее.

На ее упрямо сжатые губы.

На тарелку в ее руках.

И села.

Кайр, проходивший мимо, остановился.

— Умная служанка.

— Самая наглая, — ответила я, беря ложку.

— Значит, точно умная.

Нива вспыхнула, но заметно приободрилась.

Я съела половину тарелки почти не чувствуя вкуса, только теплоту. На большее времени не было. Уже через десять минут в левом крыле у старика после обморожения открылось кровотечение из потрескавшейся кожи, потом пришлось успокаивать женщину с приступом кашля, а после этого Марта прибежала с криком, что в кухонной печи снова перекосило заслонку.

К вечеру я перестала различать часы.

День распался на десятки мелких решений: кого переселить, что выдать на ужин, где найти лишние одеяла, чем заменить недостающий сбор, как распределить остатки дров, кого послать за снегом на растопку, а кого — за водой.

И в этой бесконечной суете вдруг случилось то, чего я не ожидала.

Меня начали слушаться.

Не потому, что я приехала с печатью Арденов.

Не потому, что была чьей-то женой.

А потому, что утром приказала переселить палату — и к вечеру там уже было сухо.

Потому что ночью вытащила мальчика из жара — и он к закату даже попросил воды сам.

Потому что заметила подделанные подписи.

Потому что не морщилась от сырости и не падала в обморок от усталости.

Север и правда учил быстро.

Но, кажется, не только меня.

Когда стемнело, я снова вернулась в кабинет.

На столе лежали обновленные списки. К ним добавился еще один — от Брена, с тем, что нужно для срочного ремонта. Доски. Железные скобы. Веревки. Смола. Два дня мужской работы без метели.

Я смотрела на эти строки, и во мне постепенно собиралось странное чувство.

Не счастье.

До него было слишком далеко.

Не покой.

Тоже нет.

Скорее крепкая внутренняя собранность.

Как будто разрозненные куски меня, распавшиеся когда-то в доме Арденов, здесь начали медленно вставать на место.

В дверь без стука вошла Тисса.

— Сойр поел.

Я подняла голову.

— Сам?

— Сам. Еще и морщился, что бульон пустой.

Я не сдержала улыбки.

— Значит, будет жить.

— Похоже на то.

Она постояла у двери, потом добавила, уже не так резко:

— Люди заметили.

— Что именно?

— Что ты не просто приехала пересидеть метель.

Я отложила перо.

Тисса смотрела на меня прямо. Не ласково. Не мягко. Но честно.

— Это хорошо или плохо? — спросила я.

— Это зависит от того, сколько в тебе сил на самом деле, — ответила она. — Если много — они пойдут за тобой. Если нет — разочаруются сильнее, чем если бы ты с самого начала оказалась пустышкой.

Я медленно кивнула.

Справедливо.

Здесь мне не дадут ни скидки, ни красивого пьедестала.

Либо дом встанет со мной.

Либо рухнет вместе со мной.

— Спасибо, — сказала я.

Она раздраженно дернула плечом.

— Заладила.

Но уходить не спешила.

Вместо этого вынула из кармана сложенный лист и положила на стол.

— Это тебе.

— Что это?

— Принесли с вечерней почтой. Из дома Арденов.

На миг у меня похолодели пальцы.

Так быстро?

Я взяла письмо.

Тонкая дорогая бумага.

Знакомая печать.

Почерк Рейнара — четкий, прямой, без украшений.

Сердце сделало один тяжелый удар.

Потом второй.

Тисса, конечно, заметила. У нее вообще был глаз на все, что люди пытались спрятать.

— Хочешь, уйду?

— Нет.

Она кивнула и все же вышла.

Я осталась одна.

Лампа тихо потрескивала.

За окном метель уже утихла, но ветер все еще ходил вокруг дома, как голодный зверь.

Я вскрыла письмо.

Всего несколько строк.

“Получил ваше уведомление.

Проверка будет начата немедленно.

До моего приезда распоряжайтесь всем необходимым от моего имени.

Дополнительные припасы и люди уже отправлены.

Рейнар Арден.”

Ни одного лишнего слова.

Ни “как вы добрались”.

Ни “вы в порядке”.

Ни намека на то, что он вообще думает обо мне не только как о лице, поставившем подпись под официальным письмом.

Я перечитала еще раз.

Потом медленно положила лист на стол.

Значит, вот так.

Быстро.

Деловито.

Без тепла.

Как всегда.

И все же в груди дрогнуло что-то предательски слабое.

Он приедет.

Я сжала пальцы.

Не потому, что скучает.

Не потому, что раскаялся.

Потому что у него в округе вскрылась грязь, которую нельзя игнорировать.

И все равно это слово било в меня слишком сильно.

Приедет.

Я поднялась, подошла к окну и прижала ладонь к ледяному стеклу.

Во дворе темнели крыши, снег, сараи, лестница у правого крыла и желтый огонь в кухонном окне. Это был мой сегодняшний день. Мои списки. Мои люди. Мой дом, который весь день трещал, капал, кашлял, требовал, спорил — и все же стоял.

Сейчас я должна была думать именно о нем.

Не о мужчине, который слишком долго молчал.

Не о браке, в котором меня не выбрали.

Не о боли, которая снова подняла голову от одной короткой фразы.

Но север, видно, учил быстро не только делу.

Он учил и другому:

здесь невозможно вечно прятаться от того, что болит.

В кабинете послышался осторожный шорох.

Я обернулась.

На пороге стояла Нива.

— Госпожа… там на кухне спорят из-за последней муки.

Я закрыла глаза на миг.

Потом кивнула.

— Иду.

Письмо Рейнара осталось на столе.

Я не взяла его с собой.

Потому что дом, который учился подчиняться мне, сейчас был важнее мужчины, слишком поздно вспомнившего о долге.

Но, уже выходя из кабинета, я краем глаза еще раз зацепилась за последние слова.

“До моего приезда…”

И тогда впервые за весь день почувствовала не только усталость.

Еще и тревогу.

Потому что я не знала, кто войдет в двери снежной лечебницы, когда метель наконец пропустит его сюда:

лорд Арден, приехавший наводить порядок,

или мой муж, которого я больше не умела ждать спокойно.