Обретая нас (СИ)

25 глава

Ева

Приступов у Егора больше не было, а спустя несколько дней прошла и слабость. Следующая процедура была назначена ровно через неделю. Доктор Кёлер установил точный интервал введения препарата, обуславливая это тем, что первый ввод слишком ослабил иммунитет ребёнка.

Егор еле уживался в палате и всё чаще капризничал, требуя разнообразия. Его уже не радовали игры с папой, мои сказки и наши с ним песенки. И я уже не знала, что такое придумать, чтобы его развлечь и самой не сойти с ума. Но хуже всего становилось к вечеру. Малыш засыпал поздно, а с ним и я, но буквально через час мой сон исчезал как дымка на рассвете.

Каждую ночь, после того страстного утра и признания Абрамова, я лежала без сна и разрывалась на части. Мой мозг боролся с сердцем, а масло в огонь подливало жаждущее ласк тело. Моё тело будто пробудилось от комы, снова познав сладость предвкушения феерии и последующего взрыва в оргазме. И это мог дать мне только он, тот, который каждую минуту был рядом и сводил с ума.

И я срывалась, шла к нему, зная, что он не спит, а также как и я сходит с ума от желания, но держит обещание, не давит. И тогда мы сходили с ума вместе, без лишних слов ласкали друг друга до одури. И в те минуты я ни о чём не жалела, любила ещё больше, забывая все обиды… А потом молча уходила к сыну. Днём мы делали вид, что ничего ночью не было, отдавая каждую минуту, каждую частичку себя нашему малышу.

— Ев, так дальше невозможно.

— Глеб, не надо, — я попыталась встать, опираясь ладонью о его грудь. Он не понимал, что мне было до сих пор тяжело. Сердце только сейчас начало стучать ровнее, залечивая старые раны. Мне и вот так было хорошо.

— Ты опять хочешь убежать. Не отпущу.

— Абрамов, пусти, Егор проснулся.

— Нет, тебе показалось.

Он сжал меня до хруста в костях и уткнулся в волосы. Ни двинуться, ни вздохнуть.

— Мне надо будет скоро уехать.

— Почему?

— Необходимо моё присутствие, отец один не справляется.

Выгнув бровь, попыталась посмотреть на Глеба, так чтобы он не только слышал моё удивление, но и видел.

— Ты сейчас точно про своего отца говоришь?

— Самому тяжело в это поверить, но это так. Мирзоев объявил нам войну, вчера был совершён рейдерский захват складов, охрана отбила нападающих, но сгорело несколько машин, нанесён значительный ущерб.

— С ума сойти, я думала девяностые прошли…

— Ты многое не знаешь и пока не должна.

Хватка Абрамова ослабла, и я смогла полной грудью втянуть себя воздух. Плохое предчувствие проползло по позвоночнику, холодной рукой подбираясь к вискам, стискивая голову.

— Страшно звучит.

— Прости, не так выразился. Но что хорошо, так это то, что пока я не разгребусь со всем этим дерьмом, вы будете далеко и в полной безопасности.

— Глеб, ты пугаешь.

— Чёрт…

Какой самый лучший приём, чтобы изгнать плохие мысли и страхи из головы? Правильно, начать нагло ласкать, возвращая в мир страсти и похоти, что и сделал Абрамов. Я снова плавилась и горела, а он брал и дарил.

— Ну как вы? Вчера ждала звонка.

Краска стыда поднялась до кончиков ушей, и я отвела взгляд от экрана телефона. Как объяснить маме, что весь вчерашний день был посвящён Егору и моему бывшему мужу? Завтра утром у Абрамова самолёт, и он говорил правду, в которую верится с трудом.

— Всё хорошо, мам. Егору уже лучше, крепко спит по ночам, показатели лейкоза нормализуются и стабилизируются. Но я никогда не забуду ту ночь.

— Слава богу. Я вся извелась, — мама прищурила глаза, внимательно всматриваясь в экран. — Не пойму, это видео барахлит или у тебя синяк на шее.

Быстро сменив угол обзора, попыталась скрыть улыбку. Глеб ночью перестарался и сейчас отрабатывал наказание — гулял в парке с сыном, давая мне последнюю возможность побыть одной и в полной тишине.

— Это свет так падает. Ты сама как?

— Всё хорошо, скучаю по вам страшно.

— И мы скучаем. Через пару недель, если всё будет хорошо, вернёмся в Ростов, а, потом, наверное, домой.

— Доча, всё будет хорошо, по-другому и не может быть.

— Только в это и верю.

Мама несколько раз спрашивала про отношения Егора и Глеба, и я честно, как есть, рассказывала всё до мельчайших подробностей. Но стоило только ей один раз спросить про мои отношения с бывшим мужем, как у меня ком в горле встал. Знаю ведь, что мама не осудит, всё поймёт, поддержит, но не могу. Мне самой надо было в себе разобраться. И это как раз самое сложное.

— Как приедете, напеку гору блинов и откроем малиновое варенье, приберегла баночку для Егорки.

— С удовольствием, обожаю тебя.

— Жду фотографий.

— Позвоним завтра вместе, обещаю.

А у самой при мысли о завтрашнем дне сердце замирает. Страшно до жути, но не могу объяснить и понять причину. Просто боюсь его отъезда.

— Отлично, буду ждать. Обними внучка.

Послала последний поцелуй маме и отключилась, бросая телефон на стол. После каждого звонка маме на душе было тепло и легко, она замечательная и в детстве мне многие подружки завидовали, не у всех были такие мамы-подружки. Но сейчас мои мысли снова вернулись к Глебу и тем беспокоящим словам, которые отпечатались в сознании и уже пару дней жгли нервные окончания.

Мы больше не возвращались к этой теме. Снова молча играли в любовников, наслаждаясь близостью тел, а днём играли роли заботливых родителей. И пока меня всё устраивало. Но ведь так не может продолжаться вечно…

Глухо застонав, закрыла лицо ладонями, уговаривая себя не думать о будущем, отодвинуть этот момент до возвращения в Россию. У меня ещё будет время, чтобы разложить всё по полочкам.

Егор только уснул, крепко обнимая меня за талию, утыкаясь носом в моё плечо. Я тихо лежала и очень легко, практически невесомо, гладила сыночка по голове, слушая размеренные мужские шаги в другой комнате. Глеб весь вечер не выпускал телефон из рук, сильно хмурился и то и дело выходил из палаты, чтобы ответить на очередной звонок.

Вот и сейчас его голос звучал глухо и жёстко. Он с кем-то планировал свои действия по прилёту в Ростов, а у меня тошнота к горлу подступала. И я впервые себе призналась, что не хотела его отъезда, не хотела его отпускать. Как ни крути, но помощь Глеба и его присутствие придавали мне сил. А Егор? Он же от папы ни на шаг не отходил, он даже уже неосознанно подражал ему.

Тяжело вздохнув в попытке сдвинуть неприятную тяжесть в груди, поцеловала Егора в лобик и прикрыла глаза. Сейчас, когда большая часть пути пройдена; когда лечение идёт в полным ходом, а бывший муж души в Егоре не чает, многие краски уже поменяли свой цвет. Тот глухой чёрный, когда я задыхалась от боли, уже светлел, превращаясь с каждым днём в серый. Мне становилось намного легче…

— Спит?

Голос любимого мужчины вырвал из лёгкой дрёмы. Осторожно убрала руку Егора и тихонько встала, чуть не охнув в голос. Абрамов тут же подхватил меня на руки и вынес из небольшой спальни.

— Что ты делаешь?

— Шшш… Просто молчи, любимая.

А в глазах стоит такая тоска… Я сама подалась вперёд и слегка прикусила за нижнюю губу, руками удерживая его за шею, запуская пальцы в густые тёмные волосы. Да, нам не нужны были слова. Тела всё помнили, они ласкали, целовали, горели… Абрамов был неутомим, доводил несколько раз до ярких вспышек, а я хотела его всё больше. Так мы прощались, запоминая каждую чёрточку родного лица, каждое движение и вздох, каждую эмоцию.

— Внимательно меня послушай. Это очень важно.

Глеб сильнее приобнял меня и поцеловал в волосы. Я же млела у него на груди, гуляя пальчиками по животу, очерчивая пупок и рисуя непонятные узоры.

— Когда ты утром проснёшься, меня уже не будет, поэтому скажу сейчас.

— Даже с Егором не попрощаешься?

— Нет времени, рейс уже перенёс, мне надо срочно быть дома. Но обязательно поцелую.

— Почему?

— Так надо, родная. Потом, когда всё закончится, обязательно расскажу, а пока береги нашу семью.

Он тяжело вздохнул и снова поцеловал в волосы.

— Это опасно?

— Возможно… Когда вы прилетите, вас встретит мой человек, я к тому времени скину его данные, и он отвезёт вас к маме. Чёрт, всё идёт через одно место…

— Ты же понимаешь, что совсем меня не успокаиваешь?

— Понимаю. Очень прошу, сделай, как я говорю, не задавай никому никаких вопросов, подожди пока я всё улажу.

— Хорошо, я постараюсь.

Глеб перевернул меня на спину и поцеловал. Вышло сладко и одновременно горько, словно он прощался навсегда… А у меня слёзы потоком потекли по щекам, и сердце раненой птичкой больно забилось о грудную клетку.

— Знай, чтобы не случилось, я всё сделаю, чтобы вы были в безопасности, чтобы мы были снова вместе, — он провёл большими пальцами по щекам, стирая влажные дорожки. — Прости меня за ту боль, которую причинил. Прости за то, что не был рядом, когда тебе было тяжело. Видимо, я буду всю жизнь извиняться, но никогда не устану, и, очень прошу, будь со мной, верни мне мою настоящую жизнь.

— Уже…

— Что уже?

— Простила. Но твои клятвы я помню и обязательно приведу их в исполнение, если ты хоть раз взглянешь на какую-нибудь женщину.

Так себе угроза, сама понимала, но это было лучше, чем просто так его простить. Глеб тихо рассмеялся и уткнулся носом в ложбинку между грудей.

— Клянусь, что единственная женщина, на которую я буду смотреть и безумно любить, будешь только ты! Вся моя жизнь будет полностью открыта для тебя единственной!

— И будешь сначала говорить, а только потом творить дичь, — на последнем слове я невольно скривилась.

— Да, урок усвоен на всю оставшуюся жизнь! Люблю тебя ещё больше.

— Не подлизывайся.

До самого утра мы нежились в объятиях друг друга, прерываясь на моменты страсти. А, когда стало светать, Глеб на руках отнёс меня в спальню нашей двухкомнатной палаты, поцеловал в лоб и пожелал хорошо выспаться. А когда я проснулась, его уже не было, Абрамов уехал.