Общество психов

Слюна стекала по моей щеке, и я застонал, когда наконец смог перевернуться на спину. Действие парализующего препарата, которым меня накачал Найл, наконец-то начало проходить.

Использовать пах Джека в качестве подушки в течение бог знает скольких часов, пока этот бешеный пес обнюхивал мое лицо и рычал на мое горло, словно испытывал чертовски сильное искушение съесть меня живьем, было одним из самых унизительных моментов в моей жизни.

Благодаря Найлу, у меня было с чем сравнивать, так что я был совершенно уверен, что он не занял первое место.

Я уставился в потолок и начал считать разводы краски, а мои пальцы подергивались от желания вцепиться в горло самодовольного ирландца при первом удобном случае.

Джек лежал где-то слева от меня, хотя из-за его молчания было трудно быть уверенным в этом, если не считать редких хриплых вздохов, которое вырывались из его груди, давая мне понять, что он был так же зол, как и я.

Минуты ползли за минутами, а я все считал и считал, стараясь не думать о mi sol, и о том, что она могла делать в этот самый момент. Я хотел, чтобы она отомстила. Я хотел, чтобы она покончила с человеком, который украл у нее жизнь и поверил лжи ее мучителей только потому, что они обладали деньгами и статусом. Но я хотел быть там и увидеть это. Чтобы убедиться, что она в безопасности и вдали от риска, который сопутствует такой работе.

Я мог бы позаботиться о том, чтобы работа была выполнена чисто. Я мог бы сделать так, чтобы от этого bastardo не осталось и следа, когда она отомстит. Но вместо этого я остался лежать здесь, на полу, и считать гребаные разводы краски, представляя все способы, которыми я планировал убить человека, который сделал это со мной.

Я изо всех сил старался не думать о том, что лежу здесь беспомощный, отданный на милость судьбы или любого другого жестокого существа, которое могло наткнуться на меня. Не в последнюю очередь того бешеного пса, которого привели в дом, и который, как я подозревал, однажды взбесится и убьет всех нас четверых.

Это было чувство, которое я не часто испытывал во взрослой жизни, но которое было слишком знакомо мне в детстве.

Даже когда я был заперт в клетке Найла или привязан к его столу пыток, я не чувствовал себя таким беспомощным, как сейчас, и это пробуждало воспоминания, которые я давно пытался похоронить во тьме.

Из кухни доносилось монотонное капанье, шум повторялся каждые несколько секунд и напоминал мне о том, как звучали шаги монахини, когда она шла ко мне по каменным плитам в детстве.

Я боролся с воспоминаниями, которые пробуждал этот звук, но чем дольше он продолжался и чем сильнее жгло глаза от созерцания потолка, тем труднее было их отогнать.

— Ты молился, Матео? — резкие слова резанули меня по ушам, когда я стоял на коленях перед алтарем еще долго после того, как закончилась воскресная служба и все остальные дети отправились играть на солнышке.

Мой отец был в отъезде, работал, так что я знал, что это произойдет. Когда мама одела меня в мой лучший воскресный наряд, ее глаза сузились до щелочек, а в их глубине читались обвинение и ненависть.

— В тебе все еще сидит дьявол, — прошипела она, резко дернув меня за воротник так, что я чуть не потерял равновесие, а она изо всех сил стараясь расправить его и придать мне как можно более презентабельный вид. Не то чтобы в конце концов это имело хоть какое-то значение.

— Нет, мама, — запротестовал я, но она только цокнула языком и потащила меня из дома в церковь в центре нашего маленького горного городка.

Другие мальчишки обходили меня стороной, отчасти потому, что до них уже дошли слухи о том, кем был мой отец и на кого он работал, но еще и потому, что ложь, которую моя мать рассказывала обо мне, постепенно становилась правдой.

Когда она впервые начала настаивать на том, что в моей душе поселился демон, и умолять сестер, живших в монастыре церкви, помочь изгнать его из меня, я не сделал ничего, насколько мне было известно, что могло бы оправдать ее веру в это. Но за прошедшие годы, в течение которых я был вынужден неделю за неделей терпеть их уроки, в их обвинениях появилась доля правды.

Они обвинили меня в том, что я сам впустил тьму в свое сердце, и, возможно, в этом они были правы.

Потому что в последнее время так оно и было. Я начал бродить по улицам нашего города в темноте, когда должен был спать, и подкрадываться к людям, когда они меньше всего этого ожидали. Мне нравилось причинять боль, чтобы отомстить миру за то, что он заставил меня пережить столько страданий.

Я преследовал других детей по улицам нашего родного города, и когда находил их, заставлял драться со мной. Всегда самых крупных. Мне было все равно, проиграю я или нет. Но чем дольше я играл в свою маленькую игру, тем реже это происходило. Мне просто нужна была драка. Мне нужно было ощущать удары своих кулаков и вкус крови на языке.

Другие дети боялись меня, потому что, когда я ввязывался в драку, меня нелегко было остановить. Я не раз избивал мальчишек до потери сознания, ломал ребра, пальцы, оставлял шрамы. И все же этого было недостаточно, чтобы утолить гнев во мне.

Монахиня остановилась позади меня, и мои мышцы напряглись в ожидании того, какое наказание она приготовила для меня сегодня.

Минуты тянулись мучительно долго, пока она медлила, словно наслаждаясь своей неопределенностью, вместо того чтобы просто приступить к делу, всегда тратя время на молитвы богу, который якобы подсказал как ей лучше «спасти» меня.

Но они не пытались спасти меня. В том, что они пытались сделать со мной, не было никакого спасения.

Даже если бы они изгнали демона из меня, мальчик, которым я когда-то был, давным-давно исчез.

Я был ничем иным, как монстром, которым они меня сейчас изображали, разбитым и пустым внутри, голодным и неспособным насытиться. Они создали во мне пустоту, которую невозможно было заполнить. Потребность, которую я не понимал и не мог удовлетворить. Это причиняло боль. И в то же время нет. Я был к этому безразличен. И все равно навеки потерян.

— Я думаю, сегодня нам следует прогуляться в крипты, Матео, — пробормотала монахиня мягким голосом, как будто это каким-то образом могло скрыть ее суть.

Люцифер тоже когда-то был ангелом. Возможно, и эти женщины, посвятившие себя Богу, когда-то были чисты. Но что бы ни развратило их, это произошло так основательно, что я остался с правдой о том, кем они стали.

Ее рука вцепилась в мое предплечье так, что ногти впились в кожу, когда она рывком подняла меня на ноги и потащила влево от алтаря, где меня ждали каменные ступени, ведущие вниз, к склепу.

По моим конечностям пробежала дрожь, когда мы приблизились к ним, но мои ноги подчинились, в то время как душа бунтовала.

Мне хотелось вырваться из ее хватки и убежать из этого места кошмаров. Но когда я споткнулся о скамью в передней части церкви, проходя мимо нее, мои глаза встретились с пристальным взглядом моей матери, и обвинение в ее холодном взгляде пробрало меня до глубины души.

— Убирайся, демон, — прошипела она. — И оставь моего милого сына в покое, когда наконец покинешь его.

Мое горло сдавило от ее слов, но я заставил себя идти дальше. Я жаждал исполнения того, что содержалось в этих словах, так долго, что не мог вспомнить, когда это было не так.

Если бы этого демона можно было вырвать из моей души, тогда она больше не смотрела бы на меня так. Она получила бы своего ребенка назад. Я был бы тем мальчиком, которым, как она всегда утверждала, я должен был быть, если бы эта скверна не поселилась во мне.

Поэтому я заставил свои ноги идти дальше, пока монахиня вела меня вниз по ступенькам в темноту, и я заставил себя не кричать, пока они пытались избавить меня от моего зла. Потому что, если я смогу вытерпеть еще хотя бы один день этой пытки, тогда, возможно, я смогу, наконец, освободиться от нее навсегда.

— Вставай, — голос Джека разрушил оковы прошлого, которые держали меня в ловушке, и я резко втянул воздух, когда мне удалось стряхнуть кошмар наяву и снова обнаружить себя на полу.

Я моргнул, прогоняя давние воспоминания, сделал глубокий вдох и сжал руки в кулаки, обнаружив, что к телу возвращается подвижность.

Я хрипло рыкнул, повернулся на бок и увидел Джека, чьи длинные белые волосы падали на лицо, а лоб прижимался к полу, но ему каким-то образом удалось подтянуть колени под себя. Хотя теперь он, казалось, застрял в этом положении.

Я выругался по-испански, когда мне удалось перевернуться на живот и начать передвигаться по деревянному полу, поочередно отталкиваясь бедрами и предплечьями, но мои ноги пока бесполезно волочились за мной.

— Я убью этого ублюдка, — прошипел я, каким-то образом добравшись до гостиной, и закряхтел от усилий, которые прилагал, чтобы двигаться по ковру.

Я слышал, как Джек следует за мной, и звук того, как в клочья рвется мой ботинок донесся из угла, который в данный момент занимал Брут. Пес посмотрел на меня, когда я начал ползти по полу к ближайшему креслу, оскалившись так, что у меня возникло сильнейшее подозрение, что он жаждет попробовать меня на вкус.

Мне нужно было подняться с гребаного пола, где он мог слишком легко добраться до моего горла.

Кряхтя от усилий, я начал пробираться к ближайшему креслу, которое стояло у окна в дальнем конце комнаты, дальше всего от камина. Напротив него стояло еще одно кресло, а между ними стоял стол с настольной игрой на нем, которую разложила Бруклин, но потом забыла о ней, предпочитая есть сыр.

Я тяжело выдохнул, добравшись до кресла, и посмотрел на темно-синюю спинку со своего места на полу, поскольку она, казалось, издевалась надо мной своей высотой.

Я расправил плечи и напряг пресс, пытаясь вернуть контроль над своим телом, и, с рыком усилия, мне удалось наконец поднять руку и ухватиться за край кресла, чтобы подтянуться.

Это заняло гораздо больше времени, чем мне бы хотелось, но в конце концов, без всякой помощи моих гребаных ног, мне удалось втащить себя в это кресло и повернуться так, что моя задница наконец плюхнулась на сиденье.

Я устроился на месте, запыхавшись от усилий, которые потребовались, что бы усадить себя в гребаное кресло, но мои брови поползли вверх, когда я обнаружил Джека, сидящего в кресле напротив меня, и выглядящего таким же измученным простым поднятием себя с чертового пола.

Он наблюдал за мной, и в его серых глазах светился куда более острый ум, чем можно было предположить, судя по утверждениям Бруклин о том, какое «лечение», по ее мнению, он прошел в той больнице. Я посмотрел на едва заметный шрам, пересекавший его висок, и прищурился, пока мы молча рассматривали друг друга.

Этот человек был машиной. Похоже, он мало чем занимался, кроме тренировок, пока был заперт в той психушке, и эти два факта никак не укладывались в моей голове. Зачем человеку с «ограниченными умственными способностями» так усердно тренироваться? Я сам был крепким парнем, но даже я и близко не дотягивал до его массы. Не говоря уже о его невероятном росте. Он явно был ближе к семи футам (прим: примерно 213,36 см.), чем к шести. Он был устрашающим, это точно, или, по крайней мере, он был бы таким для человека поменьше. Но у меня также возникло ощущение, что в нем было гораздо больше, чем он показывал.

Рубашка, которая была на нем надета, была неправильно застегнута, Бруклин застегивала ее на его широкой груди этим утром, и теперь еще одна пуговица расстегнулась, видимо из-за того, что он полз по полу, обнажив верхнюю часть татуировки, которая отмечала его кожу. Татуировки, которая показалась мне, по крайней мере, отдаленно знакомой, хотя мне было трудно сказать наверняка, поскольку было видно только колокольчик на конце чего-то похожего на шляпу шута.

— Итак… — протянул я, позволив слову повиснуть в воздухе, в то время как злобный пес Бруклин снова вцепился зубами в мой ботинок, сузив глаза так, будто еще не решил, чего хочет больше: жевать его или наброситься на нас.

Джек ничего не сказал, его пристальный взгляд медленно скользил по мне, изучая, проникая под кожу. В его голове явно что-то происходило. Что-то хитрое и слишком расчетливое, чтобы остаться незамеченным. По крайней мере, для меня. Я привык иметь дело с людьми, жаждущими моей смерти или чего похуже, так что я был чертовски хорош в чтении людей, которые не хотели, чтобы их читали.

— Шахматы, — наконец сказал Джек, переводя взгляд с меня на стол, который стоял между нами, и на шахматную доску, с уже расставленными на ней фигурами и готовую к партии. Я сомневался, что Бруклин будет против того, что бы мы украли ее игру. Кроме того, в данный момент я мог разве что едва поднять руку, так что это казалось неплохим способом скоротать время, пока не пройдет действие препарата.

— Si (Прим. Пер. Испанский: Да), — согласился я, кивнув в сторону доски и давая понять, что первый ход за ним.

Джек с некоторым трудом поднял руку, сразу же введя в игру белого коня, в ответ на что мои брови поползли вверх, но я лишь передвинул пешку.

Мы сделали еще несколько ходов в тишине, пока я подавлял желание взглянуть на часы над камином, их боковина потемнела от дыма после того, как Найл устроил пожар в углу комнаты, но стрелки все так же исправно отсчитывали время.

Они отсутствовали слишком долго. Это выводило меня из себя, и все же я ничего не мог с этим поделать.

Джек сосредоточился на своих конях, казалось, стремясь удержать их подальше от моих фигур, но внезапно сбил одного из моих слонов и отправил черную фигуру скатиться с края стола на пол. На его лице не дрогнул ни один мускул, но это был не случайный ход. Нет. В этом здоровяке крылось куда больше, чем казалось на первый взгляд.

— Когда-то я был в банде, — медленно произнес я, хотя это было не совсем правдой. Картель Кастильо был гораздо большим, чем банда. — Хотя снаружи они меня не заклеймили.

Джек поднял на меня взгляд, и его серые глаза скользнули по моему лицу, прежде чем он ответил.

— Потерялся.

— Ммм. — Я не купился на эту чушь. Ничто в выражении его лица не говорило мне, что он не уловил ход моих мыслей. Он точно знал, что я имею в виду.

Я облизал губы, сделал ход и подготовил ловушку для его королевы, которую, держу пари, он не предвидел.

— Татуировка на твоей груди не просто украшение, — продолжил я. — Это знак принадлежности. А это значит, что ты далеко от дома, amigo (Прим. Пер. Испанский: Друг).

— Потерялся, — повторил он, на этот раз в буквальном смысле, и я пожал плечами.

— Карту найти не сложно, — заметил я. — Если, конечно, ты не хотешь остаться потерянным.

В его глазах что-то блеснуло, а на губах появилась тень улыбки, но это было все, что он мне предложил. Хитрый bastardo. Хотя я уже начинал видеть его насквозь.

— В прошлом я проводил пару лоботомий, — сказал я, когда он неожиданно сбил моего коня и я обнаружил, что уже потерял две важные фигуры. — Конечно, не в медицинских целях. Но мой бывший работодатель любил заставлять людей смотреть, как их близкие подвергаются всевозможным пыткам. Особенно когда ему нужна была информация. Поэтому я изучил процедуру и постарался повторить ее как можно точнее.

Джек ничего не сказал, но его плечи напряглись от моих слов. Не сильно, но довольно заметно.

— По-моему, этот шрам у тебя на виске не очень похож на шрам от лоботомии, — продолжил я. — Так почему Бруклин настаивает на том, что тебе сделали именно ее?

— Рук, — пробормотал он, как будто даже упоминания о ней было достаточно, чтобы отвлечь его от всего остального, и я мог признать, что чувствовал то же самое по отношению к ней. В этом диком существе было что-то такое, что притягивало опасных мужчин, как мотыльков на пламя, но мне было интересно, что произойдет, когда пороховая бочка, которую она создавала вокруг себя, наконец взорвется.

— Ты собираешься дать мне ответ по поводу лоботомии? — Настаивал я. — Потому что я бы поставил деньги на то, что этот шрам был результатом совершенно другого вида насилия. Например… может быть, тебя задела пуля?

Джек поднял голову и посмотрел прямо на меня сквозь занавес белых волос, которые падали ему на глаза из-за того, что он склонился над шахматной доской, и я увидел в нем бездну ярости. Внутри него скопилось много гнева. Но, опять же, и во мне тоже. Вот почему я до сих пор не попыталась заявить права на Бруклин так, как мне этого хотелось. Почему я заставлял себя сдерживаться каждый раз, когда она была в пределах досягаемости, а мои пальцы подергивались от желания крепко сжать ее и потребовать, чтобы она отдалась мне всеми темными и извращенными способами, которые я только мог придумать.

— Недалеко отсюда, на побережье, где весь день светит солнце и океан шепчет сладкие обещания, есть банда, члены которой носят татуировки, как у тебя на груди, — сказал я.

На мгновение я мог бы поклясться, что увидел что-то похожее на сожаление в его глазах, прежде чем он снова отвел взгляд и его внимание вернулось к шахматной доске, после чего он жестоко сбил второго моего слона и передвинул своего коня в позицию, которая поставила под угрозу моего короля.

Я пробормотал проклятие, ставя пешку на его пути, зная, что этим жертвую ей.

— Прошлое, — пробурчал Джек, но я не был уверен, что такие люди, как мы, когда-нибудь смогут позволить себе роскошь оставить в прошлом то, от чего бежали. Оно преследовало нас, как призрак, вонзив когти глубоко в наши души, отказываясь отпускать, как бы сильно мы ни хотели получить шанс на новую жизнь. Впрочем, не многие рисковали сбежать из той жизни, которая нам досталась. Организации, подобные той, частью которой я был, или той, которой Джек явно присягнул на верность, просто так не отпускали людей. Был только один выход, и он был кровавым и жестоким. Даже сейчас я знал, что в конце концов мне придется расплачиваться за свободу, которую я пытался украсть, истекая кровью у ног Кастильо в один прекрасный день, независимо от того, сколько времени пройдет.

— У тебя слишком много слов для человека, который никогда не произносит больше одного за раз, — медленно сказал я, пытаясь понять, что еще можно выудить из этого мужчины и как это использовать.

Джек ничего не сказал, сосредоточившись на игре, и лишь доказывал мою точку зрения о том, что он не был жертвой лоботомии. Его ум был острым, а хода полны беспощадной расчетливости. Прошло много времени с тех пор, как я играл в эту игру, но когда играл раньше регулярно выигрывал. Я хорошо знал правила и стратегии, но он слишком ловко перемещал свои фигуры по доске, сосредоточившись на своих конях и сбивая одну за другой мои фигуры, едва задумываясь над следующим ходом.

Конечно, он мог много времени проводить за этой игрой в том месте, откуда он недавно сбежал, но даже несмотря на это, в нем было что-то, что меня очень напрягало.

— Это место, — медленно произнес я. — Этот дом, в котором мы находимся. Он был моим, пока этот ирландский bastardo, не отнял его у меня.

Джек с интересом наблюдал, как я потянулся к своему шоковому ошейнику, который был туго затянут вокруг моего горла, в сотый раз пытаясь найти какую-нибудь слабину в замке, который его фиксировал, но ее не было. Он дотронулся до своего, и в его глазах мелькнуло то же раздражение, что и у меня, а в выражении его лица я ясно прочитал безмолвное требование продолжать.

— Никто о нем не знает, — продолжил я. — Совсем никто. Это место как крупица золота среди кучи сажи. И я собираюсь вернуть его.

— Рук? — спросил он.

— Ее я тоже собираюсь забрать у него. Она принадлежит ему не больше, чем этот дом.

Джек задумался над этим, и его рука почти небрежно скользнула к доске, где он поднял своего коня и передвинул его, чтобы поставить мне шах и мат, заставив мои челюсти сжаться, когда я понял, что проиграл.

Я опрокинул своего короля на бок в знак капитуляции, стараясь не расстраиваться из-за проигрыша, в то время как Джек подавил ухмылку.

— Я собираюсь убить его, — продолжил я, прогоняя воспоминание о том, как Найл вытащил меня из лап моих демонов, когда та женщина напала на меня во время резни в «Иден-Хайтс», потому что один маленький акт милосердия и близко не мог компенсировать бесконечные дни и ночи, в течении которых я был заперт и он пытал меня в моем собственном подвале.

Джек медленно кивнул, и его пальцы снова скользнули по ошейнику, поскольку он явно нашел свою собственную мотивацию покончить с жизнью Найла.

Я наблюдал, как он снова расставляет фигуры на доске, задаваясь вопросом, заработал ли я себе союзника в войне против Найла О'Брайена или нет. По крайней мере, казалось, что он не против того, чтобы я покончил с жизнью нашего похитителя. И если он мог помочь мне в этом, то кто я такой, чтобы смотреть в зубы дареному коню?

Нечего было и говорить, что ничего не мешало мне убить упомянутого коня, когда он закончит помогать мне. Потом мне останется только избавиться от двух тел, прибрать свой гребаный дом и вернуться к жизни, которую я украл для себя здесь, с mi sol рядом и вновь обретенной свободой.

Это была такая прекрасная мечта. И я был полностью за то, чтобы воплотить ее в жизнь.