Обскур

Глава 16

КУКЛА

Я в который раз тру глаза и хлюпаю носом, перелистывая книгу для библиотечного диктора с железным голосом. Сейчас глаза не просто болят, а ещё и слезятся.

Хильде перед тем, как уйти на работу, топталась рядом, боясь отойти и предлагая поехать в больницу, но я отказалась. Пришлось для успокоения тёти звонить Саге и просить её приехать пораньше.

Сонная подруга примчалась быстро, но потребовала завтрак. К кофе она собиралась сделать тосты и взяла джем… Наверное, это было странно, когда я завопила и выбила банку из её рук, после смущённо сообщив, что продукт испортился. Почти уверена, что в тот момент Сага смотрела на меня как на умалишённую…

Чуть позже подъехала и Ринда. Я не могла видеть её, но чуяла её беспокойство. Это только сильнее мешало мне перестать сосредотачиваться на ноющих, даже после обезболивающих, глазах. Так что предложила всем отвлечься и съездить в библиотеку, тем более Сага на мобиле. Подруги согласились.

Побродив по залу между стеллажей, мы разбрелись: Ринда даже на каникулах искала учебную литературу, Сага решила подобрать пару горячих романов, а я уговорила девочек перепоручить меня библиотекарше. Та проводила меня в изолированную кабинку с диктором и принесла нужные книги… Про гомункулов и философские камни. На такую тему я опасалась говорить с подругами, ведь они вполне могут влезть в это дело и привлечь внимание клана или колдунов. Сага уже засветилась, лучше не усугублять.

И теперь я сижу в кабинке, перелистывая страницы очередного тома, пытаясь отыскать что-то, что приблизит меня к ответам. Библиотекарша уверила меня, что это самый полный справочник по алхимической мифологии, более того, тут должна быть глава «Философский камень», именно её я и ищу.

Наконец скрежещущий металлом диктор читает название той. Есть! Я достаю платок и вытираю слезящиеся глаза, внимательно слушая.

–На данный момент существование философского камня ничем не подтверждено. Вся информация о нём представлена в обрывочных легендах о временах Шарана до Первой расовой войны. Согласно им, философский камень открывает доступ к трансмутациям и энергиям высшего порядка, а также имеет свойство поглощать любой вид магии. Обладатель философского камня получает повышенную регенерацию и способен побороть даже миазму.

Невольно я ёжусь от упоминания жуткой болезни, когда-то унёсшей жизнь моей мамы. Во рту скапливается пропитанная горечью слюна, которую с трудом удаётся сглотнуть.

–Кроме того, он имеет достаточную мощь, чтобы превращать свинец в золото, а также обращаться к божественной магии. Ведутся споры о том, что именно называли «философским камнем», учитывая, что название позаимствовано ещё с Древней родины. Некоторые утверждают, что философский камень вовсе не камень, а некая тинктура, эликсир. Другие утверждают, что он может быть в виде эфира или газа. Единого мнения по данному поводу нет.

Всё ещё ничего определённого. Это раздражает. Я словно топчусь на месте!

–Тем не менее имеются записи о то, что философские камни использовались для создания искусственных людей – гомункулов.

Ещё одно знакомое слово ободряет, но диктор останавливается, давая понять, что дочитал до конца страницы. Я нетерпеливо перелистываю книгу.

–Одним из свойств, приписываемых этому древнему артефакту, является управление тёмной материи, называемой также обскуром.

Термин «обскур», встречающийся всё чаще в моей жизни, лишний раз даёт понять, что я точно на верном пути. Правда, пока неясно, как с этим связан Ворон и культ…

–Гомункулы же созданы именно тёмной материей, привязанной к конкретному философскому камню, являющемуся ядром искусственного существа, его своеобразным сердцем. Обскур способен принимать разные формы и изменять облик гомункула вплоть до придания им вида фантастического существа, незнакомого даже Шарану.

Это напоминает то, как Ворон обращался в огромную птицу…

–Философский камень определённо мог бы существовать, однако воссоздать его крайне сложно не только с научной точки зрения, но и с точки зрения морали. Если верить сохранившимся записям, для создания философского камня требуется колоссальный выброс магической энергии, которого можно добиться лишь с помощью человеческих жертв. Десятки, если не сотни, тысяч жизней необходимо оборвать одномоментно, а кровь всех людей собрать в вещество, известное, как философский камень. Возможно, именно поэтому до наших дней не дошёл ни один обрывок конкретного ритуала по его созданию, а возможно, его не существовало вовсе.

Я нервно кусаю губы, морщась от того, что предлагает фантазия – гибель множества людей ради какого-то артефакта, пусть и могущественного. А что, если культ пытается воссоздать философский камень, а колдуны это знают и ждут, когда смогут украсть результат чужой работы? Предположение жуткое, но я уже не знаю, что думать…

А ещё кровь… Теперь красные глаза кажутся закономерностью. Если философские камни создавали из крови тысяч людей, очевидно, что у носителей артефакта они будут красными… Значит ли это, что Ворон и весь культ – гомункулы? Что вообще всё это значит?

Ясно одно – против гомункула я бессильна. И что делать? Проклятая информация не помогла, а только усилила страх и сомнение в том, что я выживу в конце. Остаётся лишь одно – ложь. Мне придётся врать, если я прозрею, придётся скрываться или даже бежать как можно дальше. Других вариантов просто нет.

– Предки, молю, помогите, – шепчу я.

По крайней мере, теперь понятнее, почему Ворон любит кровь. Может, она поддерживает могущество философского камня? В конце концов, он ведь был создан из крови…

– Мия, – зовёт приглушённый голос Ринды снаружи кабинки.

Я захлопываю книгу перед собой и отодвигаю её в сторону. Оборачиваюсь уже в тот момент, когда Ринда открывает дверь, а её рука ложится на мою:

– Ты в порядке?

– Да… Вы уже всё?

– Ага. А ты?

Я киваю, хватаясь за руку подруги. Она помогает подняться и переступить через порог кабинки. Сага ждёт нас на выходе, она, как всегда, беззаботно шутит, и это немного расслабляет меня, правда, ненадолго. Стоит нам выйти из библиотеки, и я замечаю, что что-то изменилось, но не сразу понимаю, что именно. Пока загружаемся в мобиль, пытаюсь осознать, почему чувствую себя так странно, необычно… Несчастные губы уже искусаны до крови, а её солоноватый привкус мгновенно напоминает мне о Вороне.

Вчера он назвал меня по имени, пусть и один раз. Да и после он вёл себя на самом деле мило, помог добраться до душа и даже не стал пялиться на меня, хотя мог бы… Он ушёл, не сказав ни слова, и, кажется, тоже заметив, что случайно назвал Куколку Мией. Его голос, произносящий моё имя, прокручивается в мыслях раз за разом, и приятное ощущение разливается по коже, вызывая мурашки.

Я мотаю головой, пытаясь сосредоточится на том, как Ринда жалуется на парня, который забыл об их годовщине. Она сидит спереди, рядом с Сагой, ведущей мобиль. Я же остаюсь позади, одной рукой придерживая библиотечные книги, которые взяли девочки.

– Опущу-ка козырёк, а то Инти аж в глаза бьёт, – жалуется Ринда.

Мозг почему-то цепляется за фразу, и я медленно начинаю осознавать, что именно не так. В библиотеке было темно, а снаружи ярко светит Инти…

Моя рука поднимается к глазам и прикрывает их. В глотке у меня пересыхает. Я опускаю ладонь, и привычная тьма слепоты светлеет.

Она не должна светлеть! Слепые глаза видят только мрак, они не могут заметить то, что вокруг стало светлее…

Предки… Неужели зрение возвращается?

– Мия? Всё в норме? – обеспокоенно спрашивает Ринда.

– Да, как обычно, – отзываюсь я, откидываясь на спинку сидения.

Никто не должен узнать о том, что глаза могут прозреть.

Никто.

***

Подруги стараются отвлечь меня, читая романы вслух, и на время получается забыть о дневном открытии, однако наступает вечер… Я точно могу определить, что Хильде зажигает свет на кухне, хотя никаких деталей не вижу. Мы ужинаем, а затем прощаемся с Сагой и Риндой. Хильде упоминает, что завтра необходимо отправиться к Штрауду, чтобы он осмотрел мои глаза. Отговорки не принимаются.

Мысли о завтрашнем визите в больницу пугают. Что если там выяснится, что глаза вновь обретают способность видеть. Это верный путь в могилу, потому что противостоять мифическим существам и артефактам я точно не смогу. Предстоящий визит Ворона пугает не меньше. Вдруг он заметит, что его Куколка вернула утраченное?

Тревога не позволяет заснуть. Я ворочаюсь в кровати так долго, что от усталости начинает болеть голова. Лишь тогда удаётся наконец провалиться в сон, из которого выныриваю очень быстро, кожей почуяв его.

Знакомое насвистывание проклятой песенки такое тихое и тонкое пронзает пространство. Оно едва слышное, но даёт понять, где находится мой визитёр. Более того, я вижу тусклый свет полной Магны, проникающий сквозь тонкие шторы, и тень крупного человека. У этой тени алые глаза.

Какая ирония, что последним, что я увидела, был Ворон, и первый, кого я смогла опознать сквозь дымку постепенно возвращающегося зрения, тоже был он…

Чтобы успокоиться, приходится дышать глубже, но это лишь подстёгивает панику, потому что аромат леса и крови щекочет нос. Я стараюсь смотреть мимо, чтобы не дать понять, что могу различить фигуру в полумраке.

– Я ненадолго, Куколка. – Ворон неспешно приближается. Его шаги всё также беззвучны. – Много дел этой ночью, а завтра…

Он наклоняется, его глаза сверкают, но я понимаю, что всё ещё не могу разглядеть детали, всё слишком размыто и смазано. Зрение пока угадывает лишь свет.

– Завтра мы повеселимся по-настоящему, обещаю, – шепчет он прямо мне в губы.

Я не нахожу в себе сил сказать хоть что-то, позволяя ему целовать меня и посасывать кровоточащую искусанную губу…

***

Ворон ушёл быстро. А я от облегчения не то просто погрузилась в грёзы, не то потеряла сознание. Теперь же сижу в кабинете Штрауда и стараюсь сделать вид, что не различаю даже очертаний. Я лгу, потому что это всё, что мне остаётся.

Утром я едва не разрыдалась, заметив, что начала не просто различать светло или темно, а могу выделить некоторые цвета. Например, рыжие волосы тёти или алый цвет её мобиля. Пришлось сдержаться, как и сейчас. Меня трясёт от ужаса. Вдруг меня разоблачат? Вдруг скажут, что я иду на поправку? Вдруг Ворон узнает об этом…

– Странно, – в который раз повторяет Штрауд, постукивая автопером по бумаге, а затем что-то чёркая им на листке перед собой. – Я бы сказал, что анализы улучшились, а магическое обследование показывает, что Мия уже практически здорова…

– Но она же всё ещё не видит, – возмущается Хильде. – А глаза болели вчера и слезились. Только сегодня получше стало.

– В любом случае восстановление идёт быстрее прогнозируемого, – заметил Штрауд. – Возможно, вскоре мы увидим резкий скачок, и Мия сможет вновь видеть. А боль связана с восстановлением, оно… было странным…

Опять это слово. Да в моей жизни сейчас всё можно описать этим «странно». Но замечание Штрауда заставляет напрячься. Что он имел в виду? И связано ли это с тем, как быстро я оправилась после удара в нос? Мне так хотелось рассказать про колдунов, про гомункулов и философские камни, про обскур и про Ворона тоже, но нельзя…

Как же мне страшно.

Снова страшно.

Из больницы мы возвращаемся к обеду. Хильде уходит спать, а я тону в тревоге и в ожидании Ворона. Сегодня ночью я останусь одна, тётя уйдёт в смену, а он… Он может что-то понять. Так что полдня уходит на то, чтобы постараться вспомнить свои полностью слепые дни. Двигала ли я глазами? Наверное… Но не слишком активно, больше головой крутила на звуки… Значит, нужно продолжать так и делать.

– Точно всё хорошо? – в который раз за наступивший вечер уточняет Хильде, задерживаясь на выходе.

– Да, самочувствие отличное, – бормочу я. – Езжай на работу, если что я свяжусь по нусфону, обещаю.

Тётя тяжело вздыхает, но наконец закрывает дверь, а через минуту слышится звякающий звук артефакта-мотора. Её мобиль удаляется под ленивый лай собак.

Какое-то время я вслушиваюсь в сгущающуюся тишину опустевшего дома, а после поднимаюсь к себе. Не знаю, что лучше: дождаться Ворона или попытаться отдохнуть. Хочется включить свет, но слепым он не нужен, а мне нужно продолжать играть незрячую девчонку, так что я лежу на краю своей кровати и смотрю в полумрак комнаты.

Раньше передо мной была бархатная тьма, невыносимо чёрная. Теперь же это походит на грязное стекло, сквозь которое можно видеть замыленные очертания, проступающие под светом всё ещё яркого спутника Шарана. Под этим светом гораздо отчётливее видна тень, проносящаяся мимо окна. Сердце тут же срывается в неровный быстрый ритм, а во рту пересыхает. Сомнений в том, что это Ворон, нет.

Его шагов не слышно, но краем глаза я улавливаю то, как дверной проём темнеет и становятся заметны два тлеющих огонька – глаза. Сложно не выдать себя, особенно теперь, когда Ворон беззвучно продвигается вперёд, но я его вижу. Различить детали невозможно, но белая вытянутая штука на голове, очевидно, вороний череп, который он стягивает с лица.

В висках болезненно пульсирует, а в голове надрывается воображаемая сирена, извещающая об опасности. Мысли скачут, возвращаясь раз за разом к одной, пропитанной ужасом.

Ворон раскроет ложь. Поймёт, что я смотрю не в пустоту, а на него.

Протяжный унылый свист повисает в тишине. Это насвистывание когда-то гнало меня вперёд, в неизвестность, лишь бы скрыться от убийцы, а теперь по коже пробегают мурашки не столько от страха, сколько от похоти.

Куколка, – произносит низкий немного вибрирующий голос.

Истома растекается по жилам, усиливая зарождающееся возбуждение. Проклятие! У меня словно начал вырабатываться рефлекс на это обращение и его тон. Всё тело напрягается, ожидая новой игры, которая закончится наслаждением.

Но сейчас она может закончиться смертью.

Я облизываю губы и сажусь, стараясь дышать глубже, а вместо этого жадно вбираю внутрь аромат Ворона. Он знакомый, одновременно ужасающий и волнующий. Проклятое чудовище, которое почему-то вызывает неоднозначную реакцию!

Почему-то? Нет, я ведь сама позволила это, сама поддалась на игры… Ворон всё ещё оставался угрозой, но при этом стал и чем-то совершенно иным. Чем? Искушение узнать не отпускает, однако теперь это ещё опаснее, чем раньше.

Я пялюсь в стену, пытаясь сделать взгляд пустым и стеклянным, кукольным. Ворон резко приближается, и мне стоит больших усилий не отпрянуть.

– Нервничаешь? – В его баритоне угадывается хриплое удовольствие. – Перед главным актом?

Рука хватает меня за подбородок, заставляя запрокинуть голову. Палец Ворона проводит по моей нижней губе.

– Это даже мило, Куколка.

Я сглатываю и молчу, потому что если заговорю, то точно выдам себя.

– Чего ты так боишься? – Его пальцы путаются в моих волосах. – Члена? Ты с ним уже неплохо знакома, не так ли?

Рот наполняется слюной, и кажется, будто она имеет знакомый привкус вишнёвого джема. Проклятие!

– Или боишься, что тебе понравится, и ты не захочешь с него слезать? – насмехается Ворон.

– Ты слишком высокого мнения о своём… инструменте, – не выдерживаю я. Однако теперь перспектива быть раскрытой конкурирует с перспективой быть оттраханной… И Морок меня побери, но последнее не вызывает опасений, совсем наоборот…

В животе зарождается сладкое тянущее чувство, усиливаемое смехом Ворона. Он явно забавляется из-за моих жалких попыток дать отпор, и мне… мне нравится. Стоило ехать не к Штрауду, а прямиком в психиатрическую клинику, потому что у меня явно какой-то диагноз, иначе почему я стремлюсь отдаться монстру?

– Хочешь поспорить со мной, Куколка? – почти мурчит он. – Давай. Спорим, ты будешь просить меня засунуть член в тебя поглубже?

Рука Ворона скользит по моему телу, задерживается на груди и сжимает её, а после продолжает «путешествие». Его пальцы надавливают на клитор сквозь ткань белья, и я резко выдыхаю.

– Спорим? – Ворон толкает меня на кровать.

Я плюхаюсь на подушки, силясь удержаться от того, чтобы опустить взгляд туда, где горят алые глаза во мраке. Необходимо взяться за ум, хотя бы перестать ждать новых прикосновений, новой игры, но это кажется невыносимым. К тому же, раз уж однажды я всё равно умру от этих рук, почему бы для начала не насладиться ими?

«Ты сошла с ума, Мия» – констатирует внутренний голос. Сложно не согласиться, но с каждой минутой разумности во мне остаётся всё меньше. Особенно когда я ощущаю, как горячее дыхание щекочет губы, а чёрные волосы, шторами прикрывают наши лица от остального мира. И вновь темнота сгущается, но теперь в ней есть свет от красных глаз моего чудовища.

Ворон впивается обжигающим требовательным поцелуем так, будто хочет не просто обладать своей куклой, а поглотить её. Его язык проникает внутрь, встречаясь с моим. Я задыхаюсь и хнычу, но он не отпускает. Пирсинг щекочет нёбо, когда Ворон делает поступательные движения, словно напоминая о том, как ещё недавно трахал мой рот. Наконец он отстраняется, и я жадно глотаю кислород.

Голова кружится, а мысли путаются. Всего один поцелуй лишает почвы под ногами. Нет опасений раскрыть себя, нет ужаса, только желание, наполняющее жилы и болезненно пульсирующее между моих ног. Любопытство познать всё, что может предложить Ворон, оказывается сильнее.

Однако где-то внутри ещё остаётся стыд и попытки вспомнить моральные принципы. Нельзя отдаваться тому, кто собирается тебя убить. Нельзя раздвигать ноги перед монстром. Нельзя!

–Мия, – выдыхает Ворон.

Всё исчезает. Всё, кроме красных огоньков передо мной и дрожащего голоса, произнёсшего имя. Я приподнимаюсь, ловлю губы Ворона своими и прикусываю его нижнюю. Кровь остаётся на кончике моего языка, его кровь. Я теряюсь в пьянящем необъяснимом чувстве, втягивая губу и посасывая её. Ворон стонет, сводя меня с ума сильнее. Хотя я ведь уже решила, что безумна, не так ли? Так какая разница?

Мы переплетаем наши языки. Поцелуй превращается в жадную погоню, в попытке впитать друг друга, проникнуть под кожу и остаться внутри древней неизлечимой болезнью. Руки Ворона гладят моё тело, они накрывают грудь и мнут её, нащупывая затвердевшие соски и играя с ними. Я мычу, чувствуя, как растягиваются его губы в лукавой усмешке. Он опускает ладони, стискивая бёдра и раздвигая их. Его пальцы трут моё промокшее бельё, а затем отводят его в сторону.

– Морок! – вырывается у меня, я жмурюсь, пытаясь сдержаться. Всё ещё сопротивляясь, хотя уже поздно. Давно поздно…

– Тебе нравится это, Куколка? – Ворон почти сипит, от едва сдерживаемого возбуждения. Он дразнит меня скупыми движениями, то и дело задевая чувствительную точку, но не останавливаясь на ней. – Или мне остановиться? Хочешь этого?

– Хочу… – начинаю я, но срываюсь на стон, когда Ворон трёт клитор.

– Хочешь чего? – тихо смеётся он. – Хочешь, чтобы всё прекратилось? Или хочешь кончить на мне? Хочешь почувствовать каково это, когда тебя трахает член с пирсингом? Язык с пирсингом твоя киска уже оценила, да, Куколка?

Он опускается, облизывая мою шею, давая ощутить два шарика над его проколами. Это заставляет меня выгибаться от удовольствия. Воспоминания того, как этот пирсинг стимулирует мой рот и киску, наполняют голову, окончательно откидывая всё остальное. Я трогала член Ворона, сосала его и точно помню, что он усеян металлическими навершиями. И теперь мне интересно другое…

– Пожалуйста, – стону я.

– Блять, – бормочет Ворон. Он убирает руку от моей промежности, вызывая разочарованный всхлип. – Сейчас Куколка…

Я тяжело дышу, опуская глаза туда, где Ворон на фоне светлого прямоугольника окна, стягивает с себя водолазку. К счастью, он не успевает заметить, что мой взгляд направлен прямо на его фигуру. Я закрываю веки и тоже снимаю с себя одежду: майку и бельё.

Раз уж я сумасшедшая и скоро погибну, почему бы не выяснить, как занимается сексом чудовище из лесной чащи?

Слышится звяканье бляшки ремня и шуршание ткани. Ворон снял штаны… Предки… Он возвращается, одобрительно рыкнув перед тем, как нависнуть надо мной и вобрать внутрь сосок. Я охаю и выгибаюсь навстречу, немного царапая его мускулистое плечо. Ворон осыпает мою грудь и живот поцелуями, пока не оказывается прямо между моих ног.

– Кажется, мы с тобой спорили, Куколка. – Его язык проводит по влажным складкам, а пирсинг задевает клитор.

Я вскрикиваю, сжимая руками простыню под собой. Ворон вновь замирает надо мной, лицом к лицу.

– Точно ведь спорили. Ты должна просить меня вставить в тебя член, помнишь?

– Не… нет…

– Не помнишь или не собираешься уступать? Что ж… В любом случае плохие игрушки не получают удовольствия, они получают боль.

Я не успеваю даже среагировать, когда Ворон хватает меня под колени и одним резким движением переворачивает на живот.

– Готова получить наказание, Куколка?