Обскур

Глава 18

КУКЛА

Трещины в штукатурке, древний комод в углу, сероватый от пыли старый паркет – взгляд цепляется за что угодно, кроме главного. Мрачная массивная тень с двумя тлеющими углями вместо глаз крадучись приближается ко мне.

«Возьми себя в руки!» – мысленно уговариваю я. Воздух застревает в глотке, не спускаясь к лёгким, а глаза покалывает от подступающих слёз, ледяные пальцы страха пробегаются по позвоночнику, вынуждая кожу покрыться мурашками. Если бы я не оцепенела от ужаса, то дрожала бы, как кролик перед удавом.

Мне необходимо пошевелиться, необходимо сделать глоток кислорода, необходимо притворяться, врать. Паника заполняет каждый атом организма. Кажется, я вся состою сейчас из кортизола и адреналина. Трудно подавлять разбушевавшиеся эмоции, но жить всё ещё хочется, так что придётся действовать.

– Хоук? – Мой голос звучит почти естественно. Почти.

Я медленно поднимаю руки, как раньше, когда была слепой, и чуть поворачиваю голову, будто пытаюсь прислушаться. Но я не слушаю, а смотрю. Концентрируюсь на периферийном зрении, чтобы увидеть гребаного Ворона!

Не понимаю, как остальные не заподозрили его. Как я не обратила на него внимания! Всё в нём кричит о том, что он создан для того, что быть высшим хищником, создан для охоты и искушения. То, как он движется, как дышит и даже как смотрит…

Предки, дайте мне сил справиться с этим.

Дайте сил солгать.

Мысленная молитва короткая, а я тяжело вздыхаю, делая вид, что устала ждать, а не просто судорожно пытаюсь наполнить лёгкие.

– Ну же, нужно расчесать твои волосы, – подбадриваю я.

Ворон ухмыляется, а затем издаёт слабое мычание, как это иногда делал Хоук. Звук настолько не подходит его образу, что кажется чужим. Хочется оглядеться, чтобы найти настоящего Хоука.

Но настоящий Хоук и есть Ворон.

Он подходит ближе и лениво следит за тем, как мои руки, ощупывают его спортивные штаны и свободную футболку.

– Садись, – говорю я, потянув его за ткань вниз.

Ворон послушно опускается на пол между моих ног, позволяя себя расчесать. Приходится сделать над собой усилие, чтобы не начать трястись, стуча зубами. Прямо передо мной жуткое чудовище, всё это время игравшее роль умственно отсталого паренька. Он смыслит в притворстве больше моего, и нужно постараться, чтобы провести его.

Собравшись с мыслями, я погружаю гребень в его волосы. Теперь понятно, почему они такие шелковистые и мягкие. Потому что он не просто Хоук, валяющийся в грязи, он Ворон, который, очевидно, чистит свои пёрышки. Его обман раздражает, добавляя в и без того опасный яд страха взрывоопасную злость.

Гребень скользит почти без усилий, прочёсывая редкие спутанные пряди. Тихий шелест кажется оглушительно громким в установившейся тишине. Это неестественно… Я знаю это. Он знает это.

– Не больно, Хоук? – спрашиваю я, пытаясь подрожать своей манере разговаривать с ним как с ребёнком.

Он сидит смирно, как обычно сидел Хоук. Его плечи расслаблены, спина немного согнута – поза смирения, но даже в ней угадывается абсолютное владение собой. Он замер не как послушный слабоумный Хоук, а как хитрый и опасный Ворон, готовый сорваться в ту же секунду, как почует угрозу.

Я стараюсь дышать ровно, делать движения уверенными, но руки дрожат, когда придерживают его голову. Потому что раньше было неизвестно, что под шевелюрой скрывается монстр. Но теперь… Теперь каждый мой нерв натянут до предела.

– Ещё немного, – шепчу я, то ли Хоуку, то ли самой себе.

Он снова бурчит что-то бессвязное, чуть поворачивая голову. Знаю, чего он хочет – чтобы я его погладила. Этого просил Хоук, тыкаясь мне макушкой в ладонь; этого требовал и Ворон, лёжа на мне… Предки! Стоило бы догадаться.

Я запускаю пальцы в его волосы. Хоук запрокидывает голову, ластясь. Из-под тёмных ресниц пробивается алый тусклый свет, глаза наблюдают за мной из-под полуприкрытых век. Он смотрит, как лениво дремлющая кошка, придавившая мышь лапой.

– Почти готово, – бормочу я.

Ворон не отвечает. Он медленно проводит языком по губам. Этот простой жест заставляет моё сердце упасть в пятки.

ОН ЗНАЕТ!

Паника обрушивается с новой силой, придавливая меня к дивану. Ещё немного и всякая разумность покинет меня, а ноги унесут меня прочь… Или нет. Ворон догонит меня, как догонял раньше. Это станет очередной игрой, забавой, охотой.

Чем она закончится? Он с лёгкостью может убить меня или…

– Ну что вы тут?

Мне почти хочется плакать от облегчения, когда в зал заглядывает Эйнар.

– Я расчесала его, – отвечаю я, повернув голову, но всё ещё не пялясь на соседа в открытую.

Тем не менее, я могу заметить, что его волосы короче, чем у Ворона, а лицо куда более миловидное, с большими глазами и тонкими губами.

– Вот, принёс тут… Заплети его как-нибудь, – просит Эйнар, беря моё запястье и кладя на ладонь ленту.

Я чуть опускаю голову, пальцами сжимая полоску ткани. И тут же замечаю Ворона. Хоука. У него чёрные расфокусированные глаза, кривая осанка и пузыри изо рта!

Лжец! Какой же он лжец!

– Блять, Хоук, только не закапай пол слюной, я и так его тебе помыл, – Эйнар раздражённо кривится и закатывает глаза.

– Парсти, – мямлит Ворон настолько правдоподобно, что я почти верю ему. Даже его лицо сейчас кажется искажённым.

– Ох, заткнись… Как ты, Мия? – Эйнар вдруг наклоняется, сощурив глаза. – Так и не повесила амулет?

– Повешу обязательно, – слабо улыбаюсь я.

Эйнар выпрямляется, его взгляд почти ощупывает меня. Неприятное чувство, будто по мне ползут тараканы или клопы.

– Что ж, развлекайся, мне нужно идти. Твоя тётя на кухне.

Я киваю, хотя сейчас хочется отбросить все свои сомнения, схватить Эйнара за руку и умолять его остаться, просто чтобы почувствовать хотя бы подобие безопасности. Перспектива оставаться с Вороном наедине пугает.

Эйнар выходит, а Хоук слизывает с губ слюну и поворачивается ко мне. Я мгновенно опускаю взгляд. Несмотря ни на что, не удаётся избавиться от мысли о том, что сейчас на его языке нет пирсинга, а проколы незаметны. Впрочем, это логично. Интересно, он снимает весь пирсинг? Даже там?

– Давай заплетём тебя, – предлагаю я. Желание поскорее покончить со всем, чтобы скрыться от тяжёлого взгляда и страха, спотыкающегося о похотливые мысли, лишь усиливается.

Ворон разворачивается, снова позволяя мне возиться с его волосами. Пока он сидит спиной ко мне, я успокаиваюсь. Слышится звяканье посуды с кухни, где хозяйничает Хильде. Это напоминает мне ещё одну причину держаться. Ради тёти необходимо играть до конца. Что бы ни сделал Ворон, моя обязанность – продолжать притворяться слепой.

Но что он может сделать? Много чего…

Я уже завязываю ленту на конце кос, когда вижу, как Хоук ловко прокручивает нож в своей руке. Откуда он его взял, Морок его дери? Слюна во рту тут же становится вязкой, и появляется знакомый привкус кислоты из желудка. Тошнота усиливается.

Кончик косы щекочет мои пальцы, ускользая, а сердце пропускает удар. Тело Ворона взрывается нечеловечески быстрым движением, резким и размытым, почти невидимым. Я не успеваю понять, что происходит, лишь чувствую порыв воздуха, а затем…

Сталь прямо перед моим левым глазом.

Острие ножа замирает у моего зрачка, оставляя крошечное расстояние. Если моргнуть, ресницы заденут лезвие. Близость оружия обещает мучительную боль. Малейшая дрожь – холодный металл вопьётся в плоть, хрустнет роговица, и тьма, на сей раз настоящая и последняя, накроет саваном.

Тело реагирует на прямую угрозу. Оно выбирает единственно верный вариант из доступных и застывает. Я превращаюсь в живую статую. Мышцы внутри мучительно напрягаются, помогая не шевелиться.

Ворон держит клинок с убийственной неподвижностью. Он не доводит удар до конца: не вонзает нож мне в мозг, уличив во лжи. Эта пауза – пытка. Она оставляет призрачный шанс. Возможно, чудовище не уверено, что его Куколка прозрела, возможно, оно сомневается, а значит, надежда есть…

Внутри всё кричит о том, чтобы я сдвинулась в сторону, отпрянула от опасности, но ледяная логика подсказывает, что должно сделать. Лгать.

Играть до конца. Играть уже не с Вороном, а играть со смертью.

Медленно, с преувеличенной осторожностью слепой, я приподнимаюсь. Усилием воли заставляю не поддаваться рефлексам, и вместо того, чтобы отклониться назад, подаюсь вперёд, прямо к опасной стали. Я двигаюсь навстречу острию, почти насаживаясь на него своим незащищённым, широко распахнутым глазом.

Эта игра со смертью.

И я побеждаю.

Резким яростным взмахом, Ворон отводит нож от моего лица. Мне едва удаётся сдержать судорожный выдох облегчения, превращая его в сдавленный и растерянный. Ведь всё ещё нужно быть слепой, не понимающей, почему тот, кому я заплетала волосы, так резко отстранился.

– Хоук? – зову я, выставляя руку вперёд.

Он проворачивает нож и хмурится, но всё же стоит, позволяя моей ладони уткнуться в его грудь. Я ощущаю ужасающе ровное биение его сердца, словно он не сделал ничего. Словно не пытался убить меня.

– Вот ты где! Что случилось? – Я отстраняюсь, но он не отвечает.

– Что вы там? – звучит голос Хильде из коридора.

Я оборачиваюсь, будто бы на звук, но замечаю тётю, на лбу которой выступила испарина. Она улыбается Хоуку за моей спиной, и я невольно кошусь на него. Нож исчез, будто его и не было, Ворон снова горбится, дует губы, а в чёрных глазах полное отсутствие интеллекта. Что б его!

– Ничего, кажется, у Хоука плохое настроение. – У меня получается выдавить из себя улыбку для Хильде.

Она хмыкает, берет Хоука за руку и уводит на кухню, а я… Я иду следом, потому что не хочу оставлять Хильде наедине с ним.

Ворон сидит за столом и ест приготовленное моей тётей рагу. Он делает это неловко и нелепо, глупо пялясь в тарелку. Но когда Хильде отворачивается и моет раковину, Хоук из-под бровей смотрит на меня. А я сижу боком и пытаюсь сосредоточиться на рассказе Хильде про её знакомую с работы. Но вместо этого думаю о том, кем оказался Ворон. Об убийстве его матери и дяди.

Когда Хоук стал чудовищем? Мог ли он сам убить собственную мать? А что насчёт отца? Если тот бил мальчика, мог ли Ворон подстроить его гибель? Вполне… Но ритуальные убийства… Или это был культ?

Когда мы с тётей уходим из проклятого дома, я не оборачиваюсь. Но мне это и не нужно, чтобы кожей почувствовать взгляд алых глаз и хищную ухмылку монстра, который навестит меня очень скоро…