Обскур

Глава 27

КУКЛА

Я прихожу в себя от удара в спину, словно только что действительно рухнула вниз. Подо мной – холодная каменная крышка гроба, на которую меня затащили, чтобы перерезать горло… Рана! Я резко сажусь и ощупываю шею, но никаких следов нет, кроме оставшейся на пальцах крови. Это приносит лёгкое облегчение, хотя расслабляться точно рано.

Алый свет от кристалла, вмонтированного в сводчатый потолок, придаёт помещению ещё более жуткий вид. Мне требуется поднять голову, чтобы взглянуть на символ, вырезанный наверху, и убедиться, что он точно такой же, как и в глазах гомункула – символ философского камня…

Я поворачиваю голову туда, где на периферии зрения замечаю движение. Меньше чем на расстоянии вытянутой руки от меня замерла гомункул, бросавшая меня из воспоминания в воспоминание. Сейчас она выглядит иначе: на ней чёрное старомодное платье с высоким воротом, глаза цвета киновари скрыты знакомой уже костяной короной, и в худощавом теле с мертвенно-бледной кожей заметна спрятанная внутри мощь.

Растерянный взгляд скользит по её фигуре, прежде чем переключиться на что-то более важное. На кого-то. Хоук! Сейчас я слишком хорошо помню отчаяние и боль в безднах его зрачков. А ещё там таился страх. Не за себя, а за меня… Желание кинуться к нему и расцеловать, просто чтобы убедиться, что мы оба в порядке, не покидает, однако я не шевелюсь. Боязно сделать лишнее движение, чтобы не спровоцировать Черепов, держащих Ворона.

Он стоит на коленях, цепи разорваны, а его руки вывернуты, выгнуты неестественно настолько, что острые обломки кости пронзают плоть, выходя наружу. Голова Хоука опущена, лицо зарыто маской и волосами, но видно, как тяжело вздымается его грудь от хриплого дыхания. Тусклые красные огоньки в глазницах дрожат, будто вот-вот потухнут.

– Не ищи его внимания сейчас. Он потерян в обскуре, безумен. – Слова гомункула эхом отскакивают от стен, усиливая зловещую атмосферу.

Я опускаю ноги с гроба и возвращаю себе вертикальное положение. Черепа почти не двигаются, они застыли изваяниями, словно в ожидании приказа, но гомункул не спешит обращаться к ним. Хотя её глаз не видно, меня не покидает ощущение, что смотрит она прямо на меня.

– Его безумие было вопросом времени. Никто не начинает передавать обскур просто так, а ты пропитана им из-за него. – Палец гомункула указывает на Хоука. – Ибо Ворон отдавал тебе ту часть, с которой не справлялся сам. А ты впитывала это и обскур приживался, потому что уже была сломлена. Ты познала горе смертей, не так ли?

Вспоминаются все похороны, все лица умерших… Дедушка, бабушка, папа, мама… Всё верно… Гомункул и сама знает, потому не ждёт подтверждения, завершая мысль:

– Всё это отсрочило неизбежное, но не остановило.

Я обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь. Тело трясёт от напряжения, а голова начинает кружиться, кислорода не хватает, а вдох напоминает пытку. Мой взгляд пригвождён к Хоуку, который повис безвольной куклой в хватке своих собратьев. Не верится, что мой Ворон может так просто сдаться судьбе…

– Ты ведь обещал, что не отпустишь, – едва слышно бормочу я. – Ты ведь обещал…

– Может, в каком-то смысле так и будет, – отвечает вместо Ворона гомункул, она направляется прямо к нему широким уверенным шагом. – Тебе будет проще принять обскур, если он тебе знаком, а силу нужно кому-то передать…

– Что?

– Ты ведь понимаешь, что не сможешь уйти, едва не убив одного из стражей Бездн? – ровным тоном интересуется гомункул, кивнув в сторону Барса, всё ещё лежащего без сознания. – Это наказание. Для тебя и для Ворона. Но, думаю, он согласен передать тебе свою силу.

Я мотаю головой, в молчаливом отрицании всего: каждой фразы и даже всего происходящего и того, что только может случиться. Так быть не может, просто потому что не может и всё!

– Это, – Хоук поднимает голову наконец, красные огоньки глаз фокусируются, – спасёт Мию?

– Она будет жить. Даю слово, – твёрдо отвечает гомункул. – И иного шанса выжить у неё нет. Что выберешь, Ворон? Отдашь свою жизнь в уплату её?

– Да, – выдыхает он.

– Нет! – кричу я, заставляя всех уставиться на меня. – Так нельзя! Должен же быть выход! Ворон… он… Он может отдавать мне обскур, а ещё… Я ничего никому не расскажу! Наверняка есть какая-то клятва или вроде того!

– Клятва? – гомункул удивлённо склоняет голову набок. – Надо же… Не думала о таком, может стоит её ввести?

– Да! Конечно, стоит! – с энтузиазмом воплю я, хотя больше всего хочется раздражённо узнать, о чём она вообще думала. Убийства свидетелей, конечно, действенный вариант, но можно было бы найти и другой выход. Впрочем, едва ли гомункул его искала…

– Потом и займёмся, но пока, твой единственный шанс выжить – забрать обскур Ворона и стать стражем Бездн.

– Есть же иные способы…

– Нет, – спокойно обрывает гомункул. – Впрочем, спрашивать не стану. Филин, Волк!

Она не уточняет, что именно нужно сделать, но двое Черепов оказываются рядом, удерживая меня на месте. Как бы я ни извивалась, как бы ни пыталась вырваться, всё тщетно.

Гомункул делает ещё один шаг вперёд. Тонкие пальцы с неестественно длинными фалангами поднимаются к лицу Хоука и впиваются в кость вороней маски. Из-под неё раздаётся хруст и неприятное хлюпанье – звуки рвущейся плоти и ломающихся костей. Глухой болезненный стон заставляет меня снова рвануться к Хоуку, но когти Филина и Волка лишь царапают сильнее. Отпускать они не собираются.

Рука гомункула решительно срывает вороний череп вместе с кусками кожи, оголяя челюсть, лишённую щёк, и кровавое месиво, оставшееся от лица Хоука. И из его изуродованного рта вырывается животный вопль, в котором слышится настоящая агония.

Взгляд тухнущих алых глаз находят меня. И в нём нет ни безумия, ни силы Ворона. Там только он. Хоук. Испуганный, израненный мальчик, который нашёл своё единственное пристанище. И потерял его.

Это длится всего секунду, прежде чем глаза Ворона закатываются, оставляя лишь жутковатые белки, заливаемые кровью. Он валится набок, а Черепа отступают, следя за тем, как тело их бывшего собрата трясётся в конвульсиях…

– ХОУК! – Мой крик переходит в визг, смешивающийся с рыданиями и новыми, более яростными попытками выскользнуть.

Стальная хватка ослабевает, позволяя освободиться. Филин и Волк не мешают, они пятятся, предоставив событиям идти своим чередом.

Я бросаюсь к Хоуку, падая рядом с ним на колени и не заботясь о вспышке боли в них. Пальцы путаются в его волосах, обхватывая голову, чтобы заглянуть в окровавленное нечто, искажённое гримасой страдания.

– Хоук, – выдыхаю я. В глазах стоят слёзы, приходится моргать, чтобы они скатывались по щекам и не мешали видеть… Видеть ужас…

Ворон больше не шевелится, его грудная клетка расширяется в последнем судорожном вдохе, а изо рта врывается кровавый пузырь. И всё…

– Нет, нет, нет, нет, – повторяю я, прижимая его к себе. Слёзы скапливаются на подбородке, капая прямо на изуродованное лицо Хоука, словно пытаясь вымыть всю кровь. – Нет… Вернись! Я не отпускала тебя! Ты сам меня привязал! Не делай этого!

Мои слова становятся сбивчивыми, я слепну от потока слёз, обхватывая Хоука и покачиваясь с ним в объятиях. Он ведь мой монстр, он сильный и не должен умирать так… Ворон не должен умирать на моих руках!

– Пожалуйста, Хоук, пожалуйста, не бросай меня. – Губы шепчут в его ухо, словно он ещё может услышать.

Я целую макушку Ворона, его окровавленный лоб, глажу и не могу поверить. Он так долго был рядом, привязывая свою Куколку к себе, а теперь… Ушёл…

И в этот миг абсолютной, всепоглощающей боли, когда сердце разрывается на части, тяжёлая костяная маска выскальзывает из руки гомункула, но не падает. Она, словно живая, медленно и неумолимо опускается на моё лицо. Холодная кость вжимается в кожу, закрывая обзор и заглушая рыдания.

Я вздрагиваю, пытаясь стряхнуть её, но поздно: маска прирастает, запуская что-то под кожу. И изнутри, из самой глубины её отчаяния, поднимается новый, чужой шёпот. Шёпот силы, купленной ценой жизни…