Один неверный шаг (ЛП)

28. Нейт

Я выбираю «Ленж Ровер». Просторный, не такой приметный и значительно менее ценный. На заднем сиденье наши сумки, а спереди полно места для ног. Плюс радио, что крайне важно для Харпер, которая отвечает за музыку в дороге.

Путь от Лондона до Ла-Манша пролетает незаметно. Сам канал доставляет чуть больше хлопот: приходится стоять в очереди во Фолкстоне, дожидаясь своего череда, чтобы заехать на железнодорожный шаттл. Харпер на все это издает негромкие восхищенные звуки.

— То есть мы не можем сами проехать через туннель?

— Не положено, — отвечаю я, не в силах скрыть нотку сожаления в голосе.

Она смеется надо мной.

— Двадцать минут темноты?

— Плюс-минус, да.

— И потом мы будем во Франции, — она тянется к телефону и переключает песню на что-то французское; что-то, чего я не знаю, и Харпер, очевидно, тоже. Она широко улыбается и откидывается на спинку сиденья. — Ты говорил, завтра деловой ужин?

— К сожалению, да. Уже давно стоило назначить встречу. Они согласились только на ужин.

— Все в порядке, — говорит она. — Кто они?

— Тьерри работает на «Контрон», а Янош — консультант, которого мы нанимаем для расширения в Восточную Европу. Они курируют проект, в который брат вложил кучу денег.

— Звучит захватывающе.

Я криво усмехаюсь.

— Не обязательно притворяться.

— Я не притворяюсь, честное слово.

— Единственный минус в том, что это отнимает один из двух вечеров в Париже, — говорю я.

— Да, — соглашается она. — Или я могу пойти с тобой.

Мои брови поднимаются.

— Правда?

Ее улыбка становится шире.

— Думаю, мне понравится наблюдать за тем, как ты работаешь. Я никогда этого не видела, не по-настоящему.

Я провожу рукой по волосам и ловлю себя на том, что эта идея нравится мне слишком сильно. Мысль о том, что Харпер будет рядом. Кажется, что ее место именно здесь.

— Я буду очень рад, если ты присоединишься.

Она подтягивает ноги и обхватывает колени руками. В зеленых глубинах вспыхивает искра.

— Ладно. Буду ждать с нетерпением.

Я прищуриваюсь, глядя на нее.

— Вид у тебя такой, будто что-то замышляешь.

— Я само воплощение невинности, — говорит Харпер, нарочито хлопая ресницами.

— М-м. Почему в это верится с трудом?

— Потому что ты крайне недоверчивый человек, — говорит она, но при этом вовсю улыбается. — Расскажи об отеле, который ты забронировал.

— Какая изящная смена темы.

Она закатывает глаза, но улыбка становится только шире.

— Рассказывай.

И я рассказываю.

В общей сложности путь от Кале до Парижа занимает почти четыре часа. Мы останавливаемся в крошечной деревушке, а затем в другой — по просьбе Харпер, — прежде чем въехать в Город Света. Я проделывал этот путь несколько раз, но поездка по кольцевой вокруг Парижа, когда вдали видишь сверкающую Эйфелеву башню, — это по-прежнему нечто величественное. Le dame de fer — Железная дама — возвышается над всеми остальными зданиями.

К тому времени, как добираемся до отеля, уже поздно. Моя ассистентка забронировала привычный вариант — роскошный исторический отель, расположенный у Вандомской площади, всего в двух шагах от сада Тюильри. Парковщик забирает джип.

Одно это делает отель в разы привлекательнее любого другого места в городе. Я не собираюсь рисковать с уличной парковкой, которая всегда вызывает опасения, даже несмотря на то, что «Астон Мартин» я оставил дома.

Жара, сковавшая Лондон, еще не добралась до Парижа, или, может, пришла отсюда, я не знаю. В любом случае вечерний воздух теплый, но комфортный, и близко не похожий на ту духоту, которую оставили по ту сторону Ла-Манша.

Харпер восторгается всем подряд, пока мы идем на ужин. Даже в этот час ресторан забит до отказа. Когда она не может выбрать между несколькими блюдами, я велю официанту принести все.

— Не верится, — говорит она, макая кусочек пышного белого хлеба в соус, в котором лежит одна-единственная крупная баранья рулька, — что мы действительно здесь.

— А мне верится. Это место определенно французское, — замечаю я. — Как и должно быть.

Она смотрит на наших соседей — компанию модно одетых людей, которые громко смеются. Они допивают пятую бутылку вина на всех.

— Так и есть. Мне это нравится. Все это очень нравится. Нейт...

— Не благодари, — говорю я и поднимаю руку. — Это такая же твоя поездка, как и моя.

— Мы оба знаем, что это неправда, — говорит она, и по лицу пробегает едва заметная тень. Это заставляет меня нахмуриться.

Харпер все еще борется с собой. Дин с его гребаной властностью.

И хотя за эту поездку плачу я... это не значит, что она ничего не решает. Что у нее нет права голоса.

— Правда. Я был здесь несколько раз и ни разу не ходил в художественные музеи, а это просто преступление, знаю. Только не говори слишком громко, чтобы другие не услышали. Какие из них мы посетим завтра?

Ее лицо озаряется сияющей улыбкой.

— Правда?

— Правда.

— Что ж, обязательно должны пойти в Лувр. Это может занять приличную часть дня.

— Я в деле.

— А потом очень-очень хочу увидеть музей Орсе. Он близко, совсем рядом. Как и музей Оранжери. Там самый невероятный Моне.

— Не могу дождаться, — говорю я.

Она закатывает глаза.

— Ха-ха, я знаю, но если нужно будет отойти или ответить на звонок, пожалуйста, сделай это. Не чувствуй себя обязанным ходить за мной по пятам.

— Я серьезно. Я хочу пойти.

Слабая улыбка расплывается на ее лице.

— Хочешь? Тебе интересно?

— Да. Более того, мне очень интересно видеть тебя счастливой, и такое чувство, что ты объяснишь то, чего я не знаю. Это будет похоже на частную экскурсию по величайшим музеям мира.

Она хихикает, и этот звук кажется победой.

— Я не знаю этих мест. Никогда здесь не была.

— Нет, но у тебя есть степень по истории искусств, а я не отличу Микеланджело от Макиавелли.

— Отличишь.

— Ладно, отличу, — признаю я. Она улыбается и тянется за еще одной ложкой картофельного пюре с чесноком. У нас слишком много еды. Я знал это, когда заказывал, и все равно не остановился, но оно того стоит хотя бы ради улыбки на ее лице.

Кажется, я стал от этого зависим.

Провоцировать это. Вдохновлять это. Быть объектом этого.

Когда мы, наконец, возвращаемся в отель, уже полночь. Для пятницы на улицах тихо, но, с другой стороны, мы не в тусовочном районе. Несколько такси замедляют ход рядом с нами, но я отмахиваюсь.

Номер великолепен, украшен богато орнаментированными обоями, с прекрасным видом на сады Тюильри и, дальше, на эфемерное сияние Эйфелевой башни. Однако центром внимания в спальне является большая кровать, застеленная пышным белым гостиничным бельем. Одна-единственная кровать. Но в этот раз... я сделал это намеренно.

Харпер переодевается в ванной и выходит в том же наряде, в котором спала дома последние несколько дней. Майка на бретельках и шорты. Ее волосы заплетены в косу, которая свисает за спиной, но мелкие кудри умудрились выбиться и обрамляют лицо пушистыми завитками. Она прекрасна. И устала, хотя пытается прикрыть зевок рукой.

Я лежу на спине поверх покрывала.

— Привет, — говорит она, улыбаясь.

— Привет.

Она идет босиком через комнату к своей стороне кровати. Своей стороне. Я чувствую какую-то неестественную легкость. Словно живу не в этой реальности, а в какой-то фантазии, в мире, где все это позволено.

Мы не говорили о произошедшем. О нас.

Не произнесли ни слова больше, чем «друзья помогают друг другу кончить» и «хочешь поспать вместе?». Все остальное осталось невысказанным, недоговоренным, эти слова слишком реальны, чтобы произносить вслух. Мы все еще просто друзья, которые находят друг друга привлекательными.

Начало этого разговора может все изменить.

Может изменить абсолютно все.

Харпер забирается в кровать, а я иду в ванную чистить зубы. Когда возвращаюсь, она уже уютно устроилась под одеялом, и в комнате тишину нарушает только мягкое дыхание. Здесь также темно, все освещено лишь огнями из окна.

— Хочешь, я закрою шторы? — спрашиваю я.

Ее голос сонный.

— Нет. С того места, где я лежу, видна Эйфелева башня. Я хочу видеть ее всю ночь.

— Пока спишь?

— Я хочу знать, что она там, — говорит она. — И хочу проснуться, видя ее. Это нормально?

— Конечно, нормально, — я скольжу в кровать позади нее, теперь уже нисколько не колеблясь. Харпер уже повернулась ко мне спиной и лежит на боку, идеально выгнувшись.

Я научился распознавать ее приглашения.

Пододвинувшись ближе, обхватываю рукой ее талию. Сегодня я без футболки, и голая кожа ее рук и верхней части спины кажется шелковистой на фоне моей.

— Ты права, — говорю я в ароматную копну волос. — Отсюда и правда видна Эйфелева башня.

— Я хочу, чтобы эти выходные никогда не заканчивались, — шепчет она.

Я крепче прижимаю ее к себе.

— Они не закончатся.

В ее голосе слышится улыбка.

— Я добавила кое-что в список.

— Да? Твоя система очень удобна.

Она вздыхает.

— Этого я еще никогда не делала.

— О? И что же это?

Я глубже погружаюсь в мягкость кровати, ближе к теплу Харпер, и просовываю ногу между ее ног. Чувствую, как под рукой вздымается и опускается грудь этой невероятной женщины, и наблюдаю за далекими огнями города.

— Я хочу поцеловать кого-нибудь на фоне Эйфелевой башни.

Моя улыбка скрыта у ее шеи.

— Кого-нибудь?

— М-м, — пол одеялом рука накрывает мою, подтягивая ее к своему подбородку. — Кого-нибудь вроде тебя.

Посещать Париж вместе с Харпер в разы лучше, чем в оба предыдущих приезда сюда по работе. Она искренне счастлива, по-настоящему любопытна и с восторгом удивляется всему, что мы видим. Не знаю, встречал ли когда-нибудь такую искренность.

В Лувре она плачет.

— Это слезы счастья, обещаю, — говорит она, стоя перед гигантской стеной с портретами эпохи Возрождения. Слеза скатывается по ее щеке. — Просто... я столько читала об этом месте, столько слышала, и просто никогда...

Я прижимаюсь поцелуем к ее виску.

— Я понимаю.

— Ты плачешь в автосалонах? — спрашивает она, проводя тыльной стороной ладони по линии челюсти.

— Ну, нет. В последнее время — нет.

— Когда ты плакал в последний раз?

— Как этот разговор переключился на меня?

Она улыбается и кладет голову мне на плечо, не отрывая глаз от гигантского полотна.

— Потому что ты меня очаровываешь. Почти так же сильно, как этот великолепный образец ренессансного кьяроскуро⁹.

— Почти так же сильно, — шепчу я.

— М-м. Это высокая похвала.

Я обнимаю ее за талию.

— О, я знаю, особенно из твоих уст.

Остаток дня наполнен такой радостью, какой не припомню за долгое время.

Я никогда не считал себя несчастным человеком. Годы были ко мне добры. Я сделал удовольствие приоритетом, как только перестал соревноваться с Алеком. Много работать. Уметь отрываться.

Покупать дорогие машины.

Водить дорогие машины.

Путешествовать, знакомиться с людьми, пить, снова путешествовать, купить еще одни часы, переехать в таунхаус, посетить конференцию в Японии. Одно за другим, и все это приносило удовлетворение.

Но последние несколько месяцев были настолько иными, что трудно не заметить истину. Что было «до» и появилось «после». До того, как Харпер переехала ко мне. После того, как Харпер переехала ко мне. И разница настолько разительна, что я с тем же успехом мог бы стать совершенно другим человеком.

Пустота.

Вот подходящее слово для того, как я жил раньше. И как буду жить снова, если она опять выскользнет из моих рук.

— Посмотри на это, — говорит Харпер. Мы идем вдоль Сены к тому месту, где вдали возвышается Эйфелева башня. Харпер останавливается и указывает через реку на ряд лотков. — Там продают... искусство. Наверное.

— Скорее всего, репродукции. Пойдем, — мы переходим мост, и Харпер изучает различные предложения крошечного рынка. Взгляд цепляется за изображение винтажного автомобиля, написанное на тонком холсте. Похоже на «Феррари 250 GTO», одну из величайших машин, когда-либо созданных.

Харпер замечает мой интерес.

— Купи его, — шепчет она. — Я же знаю, что ты хочешь.

— Это профессиональное мнение как моего консультанта по искусству?

— Да. Думаю, за этим художником стоит понаблюдать.

— Его работа вырастет в цене?

— Да, — говорит она. — В сентиментальной ценности.

Мы уходим от лотка с двумя свернутыми в тубус принтами на холсте. Прогулка прекрасна — как и большинство вещей в Париже — и хаотична, и вообще такая, какой обычно бывает. Парапет вдоль Сены усыпан туристами и парижанами, наслаждающимися прекрасной погодой.

Эйфелева башня исчезает, когда мы приближаемся, спрятавшись за высокими зданиями вокруг. Седьмой округ старый и легендарный, и каменные строения здесь внушительны.

А потом сворачиваем за угол, и она появляется.

Величественная, заставляющая смотреть так высоко, что в шее начинает покалывать.

Харпер хватает меня за руку и тянет вперед. Я следую за ней, обожая эту сторону. Сторону, которая берет то, что хочет.

Я хочу, чтобы у Харпер было все, чего она только пожелает.

— Боже мой, — говорит она. — Посмотри на это. Она гораздо выше, чем я думала!

— Раньше она была самым высоким сооружением в мире, — говорю я. — Пока мы, нью-йоркцы, не испортили это, построив Крайслер-билдинг.

— Как грубо, — тихо произносит она.

— Ну, французы вроде как первыми все испортили, построив Эйфелеву башню и обойдя Монумент Вашингтона.

Мы останавливаемся на лужайке. Вокруг люди устраивают пикники, сидят на траве, пьют вино. Смеются.

Наслаждаются летним днем в Париже.

Я жду, пока Харпер насмотрится вволю, пока не повернется ко мне с восторгом в глазах. Затем притягиваю ее к себе.

— О, — выдыхает она. Понимание наполняет взгляд, и ресницы трепещут, прикрывая глаза.

Я целую ее. Прямо здесь, на фоне Эйфелевой башни, в лучах предзакатного солнца, в окружении сотен людей.

Мои губы ноют от сладости поцелуя. Та ноющая тоска, по которой скучал со времен последнего поцелуя на кинопремьере. С того раза в потайной каморке.

Этот поцелуй другой. На виду у всех. Но такой же сладкий.

Я хочу целовать ее каждый день. Утром, днем и ночью.

Руки Харпер скользят вверх по моей рубашке, находя льняной воротник. Она вцепляется в него и тянет, словно желая, чтобы я был еще ближе.

Она восхитительна на вкус. Как белое вино, которое пили за ланчем, и мята от жевательной резинки. Ее мягкие губы движутся по моим, и когда ввожу язык в тепло ее рта, Харпер раскрывается навстречу, словно только этого и ждала.

— Еще одна парочка в Париже, — произносит кто-то неподалеку. Это британский голос, причем весьма раздраженный.

— Это город любви, — комментирует другой. — Не завидуй им.

— Да, но лизаться на публике?

— Они влюблены, — говорит второй голос. — Не будь ворчуном.

Харпер отстраняется, из нее вырывается смех. Она утыкается лицом мне в шею, и смех щекочет кожу.

Я обнимаю ее.

— Не будь ворчуном, — шепчет она мне в шею.

Обсуждающие личности расположились на огромном пледе в паре метрах от нас, наслаждаясь солнцем и вином из коробки. Судя по виду — студенты.

Они влюблены.

Я глажу рукой Харпер по спине.

— Не смущайся.

— Я не смущаюсь, — бормочет она и отстраняется, чтобы встретиться со мной взглядом. Ее руки все еще крепко держат воротник рубашки, а по щекам разливается прекрасный румянец. За день на солнце у нее на носу появилось несколько новых веснушек. — И, Нейт?

— Да?

— Я собираюсь отплатить тебе вечером, — говорит она, и улыбка изгибает полные губы. — За то, что сделал со мной на премьере фильма.