Отличница для генерального

17. Княгиня и роза

— Мария, вы собрали весь комплект? — Шувалов даже не поднял головы, сосредоточенно изучая что-то на экране ноутбука.

— Думаю, что да, хоть я и не Мария. — Защитная реакция в виде язвительности включилась сама собой. Орлова даже не успела подумать. Только заметила темные мешки под глазами и осунувшееся лицо генерального директора — как от хронического недосыпа.

— Что ты здесь делаешь? — от неподдельного удивления шеф перешел на «ты», приподнимаясь в кресле.

— Работаю. — Девушка растянула губы в максимально вежливую, похожую на оскал, улыбку.

— Это неправильный ответ. — Все-таки выдержка Александра вызывала зависть. Фраза прозвучала безэмоционально, а движения, когда мужчина встал и направился к сотруднице, отдавали механической точностью. Ей удалось застать босса врасплох. Вот только хорошо это или плохо? Мысль все взвесить и ответить на игнорирование равнодушием пришла слишком поздно. Она еще может просто отдать документы и выйти, и это будет самым разумным, самым правильным решением. Анна знала, как надо поступить. Вот только ее желания к Алексу лежали в плоскости противоположной правильным и обдуманным.

— Я спрошу еще раз. — Шувалов остановился в полуметре от Ани, скрестив руки на груди. — Что ты здесь делаешь?

Знакомый парфюм путал мысли, замедлял речь, навевал неуместные воспоминания, вынуждал сердце биться чаще и сбивал дыхание. Потребовалась вся стойкость сохранить равнодушный взгляд и ровный тон речи:

— Замещаю Марию. — Делопроизводитель вздернула подбородок, принимая вызов.

— Тебе не подходит должность секретаря, — Александр криво усмехнулся и протянул руку, в которую Анна безропотно вложила папку с документами, несмотря на внутренний протест, требующий найти причину задержаться в кабинете босса.

— Почему? — явно провоцируя, она улыбнулась уголком губ, точно отражая мимику Шувалова. Мужчина промолчал. Вместо этого открыл папку и принялся чересчур быстро перебирать страницы. Бумаги шелестели, поднимая легкий ветер, который девушка ощущала каждым нервом.

— Вот поэтому, — Алекс удовлетворенно хмыкнул, когда из стопки документов выскользнул лист с карандашным рисунком и спланировал под ноги. Мягкий, растушеванный, словно сотканный из теней портрет, родившийся сегодня за завтраком, пока рыжий кот мурлыкал на коленях, а будущее казалось туманно неопределенным. Мужчина на фоне моря, рука со шрамами подпирает небритый подбородок, сжатые губы и морщины вокруг глаз указывают на потаенную печаль. Аня специально положила его среди деловых бумаг, надеясь вернуть внимание Алекса, растопить чернильный лед в его сердце. Но совсем не предполагала, что окажется в этот момент на расстоянии вытянутой руки. Руки, которая в этот момент поворачивала замок на двери в кабинет. Щелчок, и нервы отозвались сигналом тревоги: «Заперта с ним наедине!», но та часть мозга, что отвечала за удовольствие, уже добавила к адреналину предвкушающие эндорфины: «Не выставил вон, а что-то задумал!»

— Ты не офисный работник, Орлова.

— А ты плохо изображаешь безразличие, Шувалов. — Защищаясь от пренебрежения, ответила фамильярностью, хотя понимала, что так дерзить — это играть с огнем.

— А если я ничего не изображаю? — он смотрел с откровенной издевкой, чем нещадно ее раздражал и провоцировал на проявление эмоций.

— Тогда глядя мне в глаза, скажи, что наша ночь ничего для тебя не значила! — выдала она вслух, ошалев от собственной смелости. — А потом открой дверь и дай мне уйти!

Алекс коротко хмыкнул, задумчиво покачал головой и присел на корточки, поднимая эскиз.

— Раздевайся. — Раздался спокойный приказ. Генеральный директор смотрел снизу вверх, и под его взглядом Анне показалось, что она уже обнажена. Кровь прилила к лицу. Но уступать покорно первому требованию она не спешила. Возможно, если бы он не выставил ее прочь в воскресенье или не игнорировал всю рабочую неделю, Орлова бы и согласилась на сомнительное предложение, но…

— Вот так просто? Три дня молчания, а теперь — «раздевайся»?

— Да.

Он не улыбался.

— Не заставляй меня настаивать.

— А что будет, если откажусь?

— Тогда уходи. И больше не возвращайся.

Они смотрели друг на друга — он холодный, непроницаемый, она — сжатая, как пружина, готовая выстрелить или сломаться, не выдержав натиска. Тишину в кабинете нарушил Шувалов. Точно потеряв к девушке интерес, Александр развернулся и сел за директорский стол, положив перед собой рисунок.

— Ты рисуешь меня, — констатация факта и вытащенный из ящика второй набросок, оставленный ею после планерки. — Зачем?

— Потому что не могу не рисовать, — на этот вопрос ответа не было. С детства она рисовала все и всех. Когда весело или грустно, когда душу грызло одиночество или наполняло счастье, когда видела прекрасное или просто маялась от безделья. Когда нервничала, когда мечтала, когда была влюблена. Это была Анина психотерапия и способ общения с миром, дар, позволяющий сохранять мимолетную эфемерность мгновения и проклятие, потому что, как она не могла выключить эмпатическую чувствительность к окружающим, так же и не могла перестать рисовать.

Тем временем Алекс достал третий рисунок, узнав который девушка чудом подавила удивленный вздох — тот самый портрет, нарисованный на крыше, на обороте которого был написан ее телефонный номер. Все это время он мог ей позвонить — но не стал, предпочтя просто исчезнуть. Почувствовав близость, отгородиться так же, как в эти три дня — старательно игнорируя и демонстративно не замечая, не только ее, но и своих чувств.

— Ты его сохранил!

— Да. Потому что талант надо беречь. И главная причина, почему я тебя уволю.

— Что⁈ — Аня не сдержалась. Подскочила к столу, за которым сидел самодовольно улыбающийся босс, уперлась кулачками в полированный стол и, вне себя от возмущения, спросила, — Я плохо справляюсь?

— Ты не на своем месте, — как ни в чем не бывало ответил Шувалов и откинулся в кресле, словно зрелище взбешенной сотрудницы доставляло ему удовольствие.

— А ты что, царь и Бог, решать за людей, где и с кем им быть⁈ — внезапно Орловой захотелось влепить Алексу самую настоящую пощечину. Наплевав на то, что он ее шеф, что ей чертовски нужна эта работа и что еще пять минут назад она отдала бы все за один поцелуй этих насмешливых губ.

— Нет. Но заставлять талантливого художника перебирать бумажки — все равно, что забивать микроскопом гвозди.

— А если это выбор самого «микроскопа»?

— Тогда он глупее, чем кажется, — серые глаза откровенно смеялись над ней.

— Все равно. Мне нужна работа. Я хочу быть здесь и… — она чуть было не разболтала все, что творилось в душе. Но Алекс почуял слабину, подался вперед и уже без язвительно вызова, но с холодной властностью потребовал:

— Продолжай.

Анна сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло. Прикрыла глаза, сбегая от пристального взгляда. Но смелости (или безрассудства) ей было не занимать.

— Хочу быть здесь и с тобой. — В тишине кабинета фраза прозвучала с громкостью грома. Ответным раскатом раздался низкий голос:

— Тогда раздевайся.

— Расширяешь мои должностные обязанности? — сарказм оказался заразительным.

— Думаю над этим. Но нет. Сейчас я тоже хочу тебя рисовать. Княгиню с розой. Помнишь, что это?

— Да. — Кровь прилила к щекам. Холод кафеля, ноющая боль в промежности и мужчина на коленях между ее ног. Ласка и наслаждение, забота и удовольствие. Похоть, сладострастие и самый странный комплимент, который ей доводилось слышать за всю жизнь.

— Раздевайся, Аня. Обеденный перерыв не бесконечный. А наряд у тебя сегодня неподходящий для быстрых интрижек.

Лицо горело. Он вновь читал ее, как давно изученную книгу. Все уловки трех дней — с чулками, юбкой, глубоким вырезом, яркой помадой. Все было замечено и издевательски отвергнуто невыносимым, эгоистичным, наглым, но таким желанным ее телом и сердцем мужчиной.

— Ты первый.

Александр недоуменно выгнул бровь.

— Как в карты на раздевание. Ты снимаешь пиджак. Я туфли. Ты — рубашку. Я — водолазку. И так далее.

Шувалов замер.

— Хочешь диктовать условия?

— Не хочу быть единственной голой в этой комнате.

Его глаза сузились.

— Торгуешься?

— Нет. Соглашаюсь на своих правилах.

Александр нарочито неторопливо снял пиджак и повесил не спинку кресла. Медленно, то ли сомневаясь, то ли специально дразня, расстегнул манжеты, затем пуговицы и кинул белую рубашку Анне под ноги, потирая шрамы на запястьях. Черное сердце резануло глаза ярким контрастом с белой кожей. Орлова даже зажмурилась.

— Сыграем на опережение.

Алекс расстегнул брюки, ожидая от девушки ответных действий.

Аня не ответила. Пряча за улыбкой смущение и втайне надеясь, что не покраснела, как свекла, Орлова скинула туфли.

— Все? — Шувалов скептически уставился на поджатые пальцы ног с перламутровым педикюром.

— Нет. — Решившись, Аня стянула через голову топ вместе со спортивным лифчиком, оставшись в одних джинсах. Кожа тут же отреагировала на прохладу кондиционера мурашками и встопорщенными сосками, заострившими аккуратные холмы.

Шувалов не двигался. Его взгляд скользнул по ее груди, затем опустился ниже. Ни поза, ни выражение лица мужчины не изменились. Только сильнее раздувались ноздри прямого носа, и нижняя губа почти исчезла, прикушенная зубами. Анна позволила себе короткую торжествующую улыбку: он ее хотел. Желал все это время, хоть и пытался изображать равнодушие.

Их руки одновременно легли на пояса, освобождая: ее от черных джинсов, его от строгих отутюженных брюк. Они стояли друг напротив друга — он в боксерах, она в простых трикотажных трусиках.

— Довольно? — голос Алека клокотал потаенными, рвущимися наружу страстями.

— Нет. — Аня сняла последнюю деталь и села на стол, пока что плотно сводя колени.

Мужчина хмыкнул, покачал головой, словно завершая внутренний спор с самим собой и освободился от остатков одежды. Изображать равнодушие дальше мешал внушительный стояк.

«Интересно, действительно будет строить из себя художника, или просто придумал удобный предлог заставить раздеться?» — пока девушка размышляла, Александр достал из ящика стопку белых листов и связку заточенных карандашей. «Средней твердости», — автоматически отметила художница. Такие годятся для заметок и первичного контура, но не для полноценной графики. Желание ее нарисовать явно было спонтанным, не подготовленным и оттого еще более будоражащим. Аня чувствовала, как тело постепенно наполняется желанием, как пульсирует кровь, неся жар ненасытной похоти к низу живота, как ноют суставы, предвкушая страстную схватку тел.

Пальцы Шувалова подрагивали, когда он раскладывал материалы на столе — тонкие, почти незаметные движения, которые Орлова уловила только потому, что смотрела за любовником неотрывно. Он нервничал. Мысль заставила ее сердце учащенно биться. Всегда холодный и расчетливый, сейчас Алекс был уязвим, а она, обнаженная и беззащитная, наблюдала за ним с высоты явного превосходства.

— Сядь там. — Он словно нарочно попытался придать голосу грубость, но сбился на кашель, скорее смущенный, чем властный.

Шувалов указал на кожаный диван у окна, где свет падал ровными золотистыми полосами. Аня неторопливо соскользнула со стола и прошла, покачивая бедрами, откровенно наслаждаясь тем, как взгляд серых глаз буравит ей спину. Села на самый край, слегка откинувшись на спинку и разводя бедра. Медленно облизнула указательный палец и провела им дорожку через ложбинку груди вниз, очерчивая пупок к золотистым коротким волоскам паха и дальше, к лепесткам той самой розы, которую Алекс планировал запечатлеть. Это было порочно, провокационно и смело. И ей нравилось видеть желание в его глазах, наблюдать, как наливается возбуждением мужское естество, осознавать свою власть и ловить свою красоту, отраженную в глазах мужчины.

Александр покачал головой:

— Если бы не знал наверняка, никогда бы не поверил, что три дня назад ты была невинной.

— Попался хороший учитель. Полный курс экстерном за одну ночь, — девушка улыбнулась, томно прищуриваясь. Палец внизу замер, коснувшись чувствительного бугорка. — Будешь рисовать или продолжишь разглядывать?

Она распустила волосы, позволив им струиться до груди, и, как бы между прочим, откинула прядь, касаясь ладонью ореолы соска и очерчивая мимоходом контуры. Шувалов издал звук, похожий на утробное рычание смертельно раненого хищника, и схватил со стола стопку бумаг, прикрывая эрекцию.

Аня подавила ликующий смех — пусть смотрит, пусть видит, что она не просто модель, а живая женщина, чье дыхание учащается от одного его взгляда.

Алекс начал рисовать. Они молчали. Карандаш скользил по бумаге. Она смотрела на его руки, на шрамы, на то, как он сосредоточен, как пальцы дрожат, когда он рисует изгибы её тела. Линии были жесткими, точными, как инженерные чертежи — никакой мягкости, только анатомия. Подход строителя, архитектора, математика. Алекс изображал тело, как механизм без души, словно боялся, что если добавит каплю чувств, мир рухнет. Аня знала таких же среди сокурсников — суровых академистов, боящихся отойти от канонов, выйти за разрешенные границы, позволить не разуму, но сердцу, творить через уголь и кисть.

— Ты рисуешь как препарируешь труп, — заметила она, хотя под таким углом не могла разглядеть всей картины.

— Я так вижу.

— Нет. Ты хочешь так видеть. Убеждаешь, что так правильно. Но искусство, как чувства — в нем нет норм и четких границ.

Орлова встала и подошла к нему сзади, едва задев плечо. Тело Алекса отреагировало напряжением всех мышц и побелевшими пальцами, держащими карандаш так, словно пытались сломать.

Аня склонилась, касаясь грудью мужской спины, задевая губами ухо, вдыхая тяжелый аромат сандала и кожи, отмечая, как от ее близости учащается дыхание Шувалова.

— Мягче, — девичьи пальцы коснулись карандаша, не забирая, а направляя. Алекс вздрогнул, но ладони не отнял.

— Вот здесь… — преодолевая сопротивление его руки, она провела новую линию, смягчая изгиб бедра. Ее пальцы скользнули по рваному шраму на его запястье, считывая пульс — частый, неровный, сильный. Ритм волнения и вожделения. Такой же, как у нее.

— Разве я такая угловатая? — живопись была ее стихией. Обнаженная, склоненная над неловкой ученической работой, она ни капли не стыдилась себя. Наоборот, Аня ощущала что-то сродни эмоциям модели — музы, вдохновляющей художника на творчество. И это покалывало под кожей иголочками удовольствия, даря ни с чем не сравнимое предвкушение близости тел, после неожиданной откровенности душ.

Алекс резко вдохнул. Его дыхание стало глубже, горячее, и она почувствовала, как по его спине пробежала дрожь.

— Не бойся ошибиться. Я научу тебя, — прошептала она, прижимаясь ближе, ведя его руку, чтобы добавить тени под ключицей.

— К черту уроки!

Карандаш упал на пол, когда Александр развернулся и притянул ее к себе, впиваясь в талию почти до синяков.

— Вот поэтому я тебя уволю, — пробормотал он, пока губы уже скользили по тонкой шее, горячие и влажные, бесстыдно оставляющие засосы.

— За домогательства? — не сказала, а мурлыкнула Анна, подставляясь то ли поцелуям, то ли укусам.

— За то, что сводишь с ума!

Его губы нашли ее — жгуче, отчаянно, продолжая невысказанные слова.

— Из-за тебя весь мир с ног на голову! — Шувалов неожиданно отпустил девушку, но только затем, чтобы опуститься перед ней на колени, заставить раздвинуть бедра и обжечь дыханием нежную кожу.

— Княгиня, — прошептал Алекс, и в его голосе впервые зазвучал не грубый голод и не яростная боль, а обреченная нежность, похожая на поклонения. Пальцы, последовавшие за губами, целующими лепестки розы, раздвигающие влажный бутон, были нежны и ласковы — не требуя, но умоляя о близости.

Аня закрыла глаза, чувствуя, как мир сужается до его прикосновений, до горячего дыхания на коже, до тихого стона, который сорвался с губ, когда она запустила пальцы в темные волосы.

— Хочу тебя внутри, — простонала на томительную ласку языка.

— Тише, — прошептал Алекс, распрямляясь, прижимая пахнущую ее соком ладонь ко рту. — Или хочешь, чтобы все услышали, что у нас на обед?

Она не ответила — только приоткрыла рот, облизывая пальцы, заставляя и мужчину стонать от жажды, ловя новый поцелуй — еще более глубокий и откровенный. Алекс глухо заворчал и подтолкнул девушку к дивану, практически роняя на прохладную черную кожу. Он больше не сдерживался. Едва ее спина коснулась обивки, Александр вошел резко, проникая на всю глубину. Но, вопреки ожиданиям Анны, боли не было, только острое удовольствие, требующее большего, подтверждающее победу чувств. Она обняла напряженные плечи, скрестила ноги на ягодицах, подмахивая толчкам, заставляя ускорять ритм. Сжала мышцы внутри, ловя в поцелуе стон удовольствия, когда Алекс, почти рыча, прижал ее к дивану так, что кожа ощутила все швы и неровности материала.

— Ненавижу терять контроль, — слова сорвались сквозь стиснутые зубы, но Орлова рассмеялась тихо и властно, ощущая, как он отвечает на каждый ее вздох, на каждый стон.

Рваное дыхание и шлепки тел звучали странной музыкой, для которой стало неважно, кто ведет в этом танце страсти.

— Еще! — Аня впервые требовала, а не отдавала. Эгоистично наслаждаясь, приподняла бедра, меняя угол — как тогда на полу у камина. И в серых глазах вспыхнул огонь. Ответом стал яростный толчок, глубокий, резкий, выбивающий воздух из легких. Она вскрикнула, но тут же закусила губу, не давая ему удовольствия услышать ее слабость. Вместо этого притянула еще ближе, шепча в самое ухо:

— Сильнее. Я не сломаюсь.

И Алекс сорвался. Его тело напряглось, пальцы вцепились так, будто боялись, что она исчезнет, если ослабить хватку хоть на секунду. Он не закрывал глаза, продолжая зрительный контакт, пока волны удовольствия не накрыли их двоих. Падая рядом, изливаясь на подрагивающий плоский живот, прошептал:

— Моя княгиня… — не как хозяин или победитель, а как признающий власть женского созидательного начала над мужским, несущим разрушение и боль. И эти слова отозвались в девичьем сердце сокровенным признанием.

— Обеденный перерыв кончился, — Шувалов поднялся, протягивая руку. Аня приняла ладонь и внезапно оказалась в новых объятиях, прижатая к все еще активно вздымающейся груди. Алекс не отпускал. Пять секунд. Десять. Минуту. Пока их дыхание не выровнялось, а сердца не успокоились.

А на полу у ног лежали эскизы: черное сердце, запястья в шрамах, профиль на фоне шторма и роза, распустившая лепестки.

— Я все равно уволю тебя в понедельник или через неделю. Но завтра вечером будь готова — Ингвар затеял спонтанный корпоратив.