Отличница для генерального

19. Между тьмой и светом

Проекции инсталляций отбрасывали на стены и пол причудливые узоры, сотканные из теней и света, придавая лицу Ингвара Даля загадочное, почти мистическое выражение фаустовского Мефистофеля. Вести из ада сплетались с надеждой на лучшее. Аня еще не успела перевести дыхание после разговора, когда сзади обняли сильные руки. Теплые. Твердые. Его.

— Заблудилась? — Голос Алекса прозвучал прямо у уха, низкий, хрипловатый вызывающий непроизвольную дрожь. Захотелось просто прижаться к его груди, чувствуя, как бьется сердце. Живое, настоящее, пережившее столько боли, но все еще способное на чувства. Аня была в этом уверена. Ингвар прав — она не просто готова нырнуть во мрак. Если потребуется, она отдаст душу. Потому что эмоции, разрывающие ее нежное тело, заставляющие трепетать от прикосновений и взглядов, совершать безрассудные смелые поступки — все это выходило за границы любви. Самоотверженное желание спасти любой ценой сплеталось с эгоистичной жаждой стать для мужчины той единственной, без которой будущее потеряет смысл. Но если во тьме не будет дна, и все попытки обречены… Аня зажмурилась, отдаваясь ощущениям — запаху сандала, горячим рукам, сжимающим талию, губам, касающимся мочки уха. И поняла так же ясно, как чувствовала тепло Александра — она останется с ним во тьме, даже если это значит потерять себя.

Ингвар исчез так же незаметно, как появился, оставив их одних среди мерцающих проекций. Шувалов развернул девушку к себе, притянул ближе — и вдруг его пальцы переплелись с ее, а свободная рука легла на талию.

— Танцуем.

Это не было вопросом. Тени легли на лицо Александра, оставляя на свету только глаза, устремленные на нее — не холодные, не властные. Внимательные. Как будто весь мир отошел на второй план, и остался только этот монохромный зал, музыка, льющаяся из ниоткуда, и молодая девушка в объятиях зрелого мужчины, уверенно ведущего ее по границе двух извечных начал единой сущности. Шаг — и тьма погасила взгляд. Поворот — и светлые волосы вспыхнули ярким белым, попав в луч прожектора. Легкий наклон и только его губы — близко, тонкой линией перечеркивая сомнения.

Они двигались медленно, в своем ритме, едва обращая внимание на мелодию, льющуюся из соседнего помещения.

— Ты сегодня слишком задумчива, — он провел большим пальцем по ее щеке, заставляя мурашки пробежать по коже.

— А ты сегодня слишком открыт, — Аня кивнула в сторону гостей. Они были в зале не одни, и все же это не мешало Алексу обнимать ее при посторонних, выделяя своим отношением. Орлова гадала о причинах внезапного публичного проявления близости, но мужчина лишь равнодушно пожал плечами:

— Пусть смотрят. Завидуют. Осуждают. Жизнь коротка, чтобы оборачиваться на чужое мнение. Я улетаю утром на неделю и эту ночь хочу провести с тобой.

Губы коснулись ее виска мажущим поцелуем, прежде чем он добавил:

— Потому что здесь — мои.

— Твои? — еще одно неожиданное откровение, как луч света среди теней.

— Ингвар, Марика — почти семья. Точнее те, кого я могу так называть. Еще старый хрен Ларссон. Они знают меня… — задумчивой паузы хватило на еще один поцелуй, уже не похожий на случайное касание — откровенный, в шею симметричный засосу, спрятанному под волосами с другой стороны.

В понедельник слухи о связи новой сотрудницы с генеральным директором разнесутся по всему офису, и отнекиваться будет бесполезно. Словно он специально… Аня поняла — Алекс действительно намеренно демонстрирует их связь, вынуждая ее к увольнению или принятию публичной роли любовницы босса. Чертов манипулятор! Но она не успела возмутиться. Шувалов закружил, увлекая туда, где от света остались только робкие контуры, призванные подчеркнуть глубину тьмы.

— Мои, потому что знают, кто я…

В его голосе не было привычной насмешки, грубости, власти, только тихая усталость. Аня прижалась, смыкая руки на спине, боясь спугнуть робкое откровение, и прошептала, разрываясь между надеждой и опасением, сделать неверный шаг:

— А я? Я тоже твоя?

Алекс замер на секунду, а потом объятия стали еще сильнее, а в губы впился поцелуй глубокий и жадный, но избегающий прямого ответа. Свет прожектора полоснул по глазам, вынуждая их обоих зажмуриться.

— Поехали ко мне. — Шувалов вновь не спрашивал, а оглашал уже принятое решение. — Здесь слишком людно для того, что я хочу с тобой сделать.

— Ладно, — безропотно согласилась Анна, чем вызвала мимолетное удивление мужчины.

— Думал, ты предпочтешь задержаться. Впереди не только светская пьянка, но и культурная программа. Можно завязать полезные знакомства.

— Для чего полезные? — мысли Орловой были далеки от галереи и искусства. Из головы никак не шли события двадцатипятилетней давности и, глядя на Александра, она пыталась разглядеть того мальчика, на чье детство выпало столько смертей, боли и насилия, что другой бы сломался, а он… Под маской власти и успеха есть ли еще что можно склеить и починить? Или она заблуждается по неопытной наивности?

— Полезные для художника, Ань. Оглядись по сторонам. Треть этих произведений, так называемого, искусства не стоит того наброска, что ты мимоходом на коленке рисуешь за десять минут. Это — твой мир, а не офис с девяти до шести.

— Откуда тебя знать? Ты не искусствовед, не галерист и не эксперт аукционного дома. Или я чего-то о тебе не знаю? — еще со времен жизни с родителями Орлова терпеть не могла, когда ей указывают место. Потому сейчас взвилась резче, чем сама хотела.

— О, ты многого обо мне не знаешь, — криво усмехнулся Шувалов, и девушка с огромным трудом сдержалась, чтобы здесь и сейчас не рассказать об архивной находке и откровении Ингвара.

— Так расскажи!

— Есть идея получше. Но она подразумевает минимум одежды, — и вновь, не спрашивая, Алекс потащил ее за собой. И хотя Орлова подчинилась, по доброй воле шагая почти в такт с широкой поступью мужчины, вело ее совсем не эротическое влечение. Анна шла рядом с Шуваловым, ощущая не предвкушение от близости с любовником, а нарастающее раздражение — он опять уходил от ответа, сводя все к физиологии желаний, но отвергая душу.

Черный автомобиль плавно вырулил с освещенной парковки у галереи на подернутое сумерками шоссе. Они сидели вдвоем на заднем, а тот же водитель, что привез ее, безмолвно и равнодушно вел машину в направлении дома генерального директора. Никаких вопросов — только задача, доставить шефа и его новую пассию к месту ночных утех. «Сколько девушек он также возил по приказу Шувалова?» — ревниво подумала Анна, резонно предполагая, что Алекс не похож на сторонника длительных отношений, и уж точно не соблюдает обет безбрачия.

Искоса она глянула на Шувалова — мужчина расслабленно откинулся на кожаном сидении и глядел в окно.

«Ждет, что я наброшусь на него прямо здесь? Что его откровенность в галерее, странный, почти нежный танец, заставит меня отдаться без оглядки на все тайны и недоговоренности?» — раздумывая, Аня прикусила губу, и тут же, подтверждая ее догадки, рука Алекса легла на колено, скользнув под вишневый подол.

— И все-таки ты слишком тихая сегодня, — пальцы уже рисовали круги на внутренней стороне бедра. — Или княгиня бережет розу для шелковых простыней?

Аня не ответила. Не отстранилась, но и не поддалась. Секс — единственный язык, на котором Алекс позволял себе говорить в их отношениях. В котором брали верх то свет, то тьма, а удовольствие соседствовало с болью. Но сегодня девушке было нужно больше.

Разделительная шторка с шорохом закрылась. Одним движением Шувалов расстегнул ремень, притягивая её к себе.

— Здесь. Сейчас.

Но когда ладонь грубо задрала платье и толкнулась между ног к кружеву трусиков, Аня вдруг вцепилась в его запястья.

— Стоп.

Алекс замер. Вспыхнувшая в серых глазах ярость сменилась резким холодом.

— Повтори.

— Я сказала — стоп. Я так не хочу. — она отодвинулась, одергивая подол и скрещивая на груди руки.

Шувалов рассмеялся коротко и почти беззвучно.

— Ты забыла, кто здесь главный?

— Нам нужно поговорить, — девушка упрямо выдержала обжигающий взгляд.

— О, мы сейчас не только поговорим, — угроза в низком голосе ощущалась почти физически. Автомобиль уже подъехал к дому из стекла и камня. Александр резко распахнул дверь и выскочил из салона, в мгновение ока оказавшись на ступенях террасы, не дожидаясь Орлову, уверенный, что она последует за ним.

Черная фигура на фоне входной двери не шевелилась — не оборачивалась к Анне и не заходила внутрь. Словно он вновь, как неделю назад, давал ей последнюю возможность — уехать или остаться. Ее тело еще хорошо помнило, на что способен этот мужчина в состоянии аффекта, и все же свой выбор Орлова сделала давно.

Аня медленно поднялась по ступеням, чувствуя, как каблуки вязнут в гравии дорожки. Алекс стоял спиной к ней, его силуэт казался вырезанным из тьмы — резкие плечи, напряженная шея, пальцы, сжимающие дверную ручку так, что костяшки побелели.

— Заходи, — голос скрежетал металлом.

Она переступила порог. Холл встретил блеском черного камня и стекла. Шувалов швырнул ключи на консоль, резко повернулся:

— Что не так? — он нависал, намеренно давлея над ней, заставляя отступить, испугаться, может быть даже убежать прочь, но Аня протянула руку, касаясь лица, очерчивая кончиками пальцев напряженные линии скул, плотно сжатые губы, морщинки в уголках зло сощуренных глаз.

— Я знаю. — Больше не было сил держать мрачную правду в себе. — Знаю, что произошло двадцать пять лет назад перед усыновлением. Откуда шрамы на твоих запястьях…

Договорить она не успела — Александр откинул ее руку, оттолкнул с такой силой, что девушка еле устояла на ногах и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, пошел прочь по коридору, где за стеклом плескалось кроваво-красное от закатных лучей море, а с другой стороны черным снегом переливался полированный камень.

— Убирайся! — прохрипел, не оборачиваясь, прежде чем скрыться за поворотом. В глубине дома что-то громко бухнуло и разбилось. А после наступила тишина.

Аня простояла минуту или больше, пытаясь совладать с эмоциями и мыслями, обдумать, что делать дальше, но разумных советов мозг не припас, оставалось действовать по наитию, как подсказывали интуиция и сердце. Отбросив сомнения, она прошла знакомым маршрутом между волнами и скалой в гостиную и остановилась у стеклянной двери кабинета, за которой горел свет.

Прозрачная панель поддалась в сторону почти бесшумно, но в царящей тишине тихий звук раздался стоном сдавленной боли. Алекс, обнаженный по пояс, стоял у противоположной стены — спиной ко входу, так что не мог видеть вошедшую девушку. Сорванные в гневе пиджак и рубашка валялись на полу.

Аня шагнула внутрь. Под подошвой туфель захрустело стекло.

— Осторожно — осколки.

Хороший знак — Алекс не гнал прочь. Вот только голос. Такой голос принадлежал кому-то другому, словно сама смерть решила провести эту ночь в доме на берегу. Под ногами девушки истекала янтарной жидкостью разбитая бутылка. Анна переступила лужу и острое стекло, сняла туфли и, тихо ступая, подошла к разделяющему их с Александром столу, хранившему в глубине старое фото детей с перечеркнутыми лицами. Любое упоминание о которых вызывало приступ агрессии, эмоции, что давно и привычно маскировала боль и въевшийся под кожу, как чернила татуировки, страх пережитого.

«Ладно. Не хочешь говорить — не надо», — она была готова принять правила игры. Может быть, в последний раз. Винный шелк соскользнул с уже не невинного тела, оставив девушку в чулках и нижнем белье. Еще несколько шагов и вот она замерла за спиной мужчины. Одно движение — и тонкие руки обняли обнаженный торс, смыкаясь на груди. Алекс вздрогнул, как от электрического разряда.

— Мне не нужна жалость, — рявкнул не оборачиваясь. Но и не вырываясь, отметила Анна и прижалась всем телом.

— Покажи мне… — прошептала, целуя напряженную спину, шею, на которой проступили натянутые сухожилия и налитые пульсирующей кровью вены.

— Кого? Жертву? Монстра? Убийцу? Предателя? — Шувалов развернулся, оказавшись с ней лицом к лицу. Серые глаза потемнели от бессильной ярости на самого себя и прошлое, которое не изменить.

— Кого ты видишь во мне, Анна? Кого хочешь найти? — он не кричал, не отталкивал. Но тихий голос звенел от ненависти — не к ней, а к той тьме, что крепко обосновалась внутри. — Думаешь, как в сказке, все можно исправить любовью и добротой?

— Нет, — она покачала головой, но взгляда не отвела. — Подобное лечится подобным.

Девичьи ладони скользнули по татуировке сердца, по рваному шраму на боку вниз к пряжке ремня.

— Не хочешь говорить — покажи. Сделай со мной то, что никогда не делал с другими, — расстегнутый ремень уже покинул шлевки, оказавшись в руках Ани.

— Что они сделали с тобой?.. — одновременно вопрос и просьба, мольба об откровенности и провокация демонов, ждущих добычи. Кожаный ремень в едва заметно подрагивающих тонких пальцах и темнота, поднявшаяся со дна души, заполнившая серый лед глаз. Она вызывала дьявола на битву, положив себя на алтарь.

— Ты не понимаешь, что творишь… — сказали губы, но руки со шрамами на запястьях уже взяли ремень.

— Покажи. — Упрямство, замешенное на уверенности, что даже в самой темной душе осталась искра тепла и света.

— Хватит играть в спасительницу, — кожаная полоса обвилась вокруг мужских запястий, идеально маскируя старые шрамы. — Хорошая девочка из приличной семьи, тебя не должно быть здесь. Уходи, Аня. Пока не стало слишком поздно.

Все тот же мертвый голос, почти без эмоций. Глаза — страшные, пустые, темные — забывшие о надежде и смирившиеся с неизбежным концом, венчающим любое счастье и жизнь.

— Уже поздно. — Ладони Анны легли поверх ремней, поверх рваных ран, заживших на теле, но все еще кровоточащих в душе. — Я останусь с тобой. Потому что…

Она проглотила внезапно возникший в горле ком. Алекс невесело усмехнулся:

— Потому что любовь побеждает все? Боль, смерть, ненависть, насилие? Или потому что один человек может спасти другого, если ему не все равно? Наивный ребенок!

Последнюю фразу мужчина выплюнул зло, разворачивая девушку спиной и в одно движение перехватывая ее руки, чтобы стянуть их ремнем.

— Я пытался… — Алекс подтолкнул ее между лопаток, вынуждая идти вперед к турнику. — Надеялся, что до тебя дойдет — есть двери, которые нельзя открывать. Дерьмо, которое лучше не ворошить. Нет спасения. Нет справедливости. Ты хотела в мой мир — так вот он!

Аня вскрикнула от боли, когда ремень натянулся, фиксируясь на перекладине, выкручивая суставы, вынуждая вставать на цыпочки, лишь бы унять режущее ощущение сразу по всей руке от плеча через локти до запястья.

— Ну, довольна? — Шувалов не злорадствовал, не кричал, не наслаждался — просто смотрел с какой-то печальной злостью палача, которому жутко надоела его работа.

— Те трое с фотографии, это они так тебя повесили? — она попыталась сохранить невозмутимый тон, не выдать страха того, что могло произойти дальше. Только сейчас, полуголая и практически вздернутая на дыбу Орлова поняла, что рассчитывала достучаться до Алекса, взяв его на слабо, спровоцировав на проявление чувств, которые, как ей казалось он к ней испытывал. Но… но человек напротив, казалось, вовсе был лишен каких-либо чувств.

— Их было четверо. — Александр наклонился и поднял с пола стеклянную розочку, оставшуюся от разбитой бутылки. — Трое просто держали веревки. Даже двое бы не справились — первое, чему учится мальчик, оставшись один, это драться. А я дрался неплохо для своих лет. Потому они пришли вчетвером.

— Почему? — во все глаза Аня смотрела на острые грани, поблескивающие в руках мужчины.

— Потому что непокорных наказывают. — Алекс обошел сзади, и девушка ойкнула, не от боли, но от неожиданности, когда мужчина использовал осколок, чтобы разрезать тонкие резинки стрингов. — Я им мешал. А еще бесил, тем, что оказался в чем-то лучше других.

— Потому что тебя хотели усыновить, а их нет? — догадалась Орлова.

— Не только, — он встал вплотную, чуть надавив ей на поясницу. Шаткая поза, к которой тело девушки почти успело привыкнуть, изменилась, и суставы заныли с новой силой.

Алекс рванул ремень, и Аня почувствовала, как кожа на запястьях растягивается до жгучей боли. Она поднялась на мыски, пытаясь уменьшить давление на выкрученные суставы. Каждый нерв в теле кричал об опасности, но она сжала зубы, не позволив себе ни звука. Не сейчас.

«Боже, он действительно сделает это», — мелькнуло в голове, когда его пальцы впились в ее бедра, грубо раздвигая.

— Четвертый был старше. — Его губы коснулись её уха, голос стал низким, чужим. — Он наслаждался.

Ладонь шлёпнула по голой коже — не сильно, но достаточно, чтобы Аня вскрикнула. Второй удар пришелся четко по месту первого, заставляя мышцы ягодиц болезненно сокращаться. Она закусила губу до крови, слезы уже застилали взгляд. Но все равно смолчала — потому что знала, шлепки ладони по мягкому месту — явно не то, что ломает ребра. Двенадцатилетнего мальчика избивали и пытали, а ее Алекс дразнил в традициях садо-мазо.

— Так ты хотела? Узнать, каково было мне? Я отвечу — больно. Так, что я орал, пока не охрип. Страшно. Пиздец как, до одури, что пытался драться насмерть, сам себе выворачивая суставы, разрывая кожу, нарываясь на все новую и новую боль.

Третий удар выбил дыхание — резкий, с оттяжкой, он заставил вскрикнуть в голос.

— А потом я понял, чем громче кричу, чем больше дерусь, тем больший кайф ловит он. Как наркотик. И я сдался. И как только он решил, что я сломан пришла тьма. Спасением. Но спасать было уже некого и поздно.

Палец Шувалова скользнул по промежности, круговым движением обошел анальное отверстие. Аня напряглась всем телом, суставы заныли от напряжения.

— Расслабься, — в мертвом голосе впервые проскользнула боль. — У меня не было такой роскоши.

— Алекс… — девушка прошептала, взывая к тому, кто отошел во мрак, уступив место чудовищу. Ледяной ужас сковал ее, когда палец уперся в тугой мускул. Анна вскрикнула, почувствовав проникновение — неглубокое и даже нерезкое, просто пугающее. Эксперимент провалился, вышел из-под контроля. У нее не было ни силы, ни возможности противостоять монстру, которого она сама так долго дразнила, провоцируя любопытством и своеволием. Кабинет перед глазами поплыл от слез неподдельного первобытного ужаса жертвы, уже почуявшей клыки хищника, смыкающиеся на тонкой шее.

Палец двинулся вглубь, заставляя ее стонать и дергаться, выкручивая руки и отзываясь болью от впившегося в кожу ремня. Александр прижался так, что она почувствовала ягодицами его возбуждение. Ладонь зажала ей рот.

— Никто не придет. Не спасет. Не поможет. Ты хотела знать, как это было?

Аня замычала, но ее уже не слушали. Палец двигался методично, растягивая, готовя. Она чувствовала каждый сустав — и это было не столько больно, сколько унизительно и, что самое жуткое, где-то в темноте подсознания — возбуждающе.

— Не надо… — прошептала, когда хватка ослабла, позволяя глотнуть воздуха. Слезы текли по щекам сами собой, увлажняя пальцы Алекса, которые вдруг начали мелко дрожать.

— Саша… Саша, пожалуйста… Ты не такой… — она плакала от бессилия и злости на саму себя, от страха, что никогда больше мир не станет прежним, разорвав ей сердце бесчувственной тьмой и от осознания, что если сейчас Алекс переступит грань, она никогда больше не сможет смотреть в его глаза и видеть человека, а не монстра.

— Саша…. — сорвалось с губ в последней попытке взывая не к сломанному мужчине, а к мальчику, оставшемуся там, в далеком прошлом, так и неснятому с веревок, переживающему вновь и вновь собственную слабость и зверское насилие. В тишине кабинета, между ее всхлипами и его тяжелым дыханием имя прозвучало не словом, но молитвенным стоном и в то же мгновение ремень ослаб. Перерезанная осколком кожа порвалась, и Аня, не удержавшись, полетела вниз, но у самого пола ее подхватили руки мужчины, прижали к груди и осторожно опустили на пол.

Алекс содрогался всем телом, не отпуская девушку. Он не рыдал, не издавал ни звука, просто трясся как в припадке, уткнувшись лицом в ее волосы. Член все еще стоял колом, топорща так и не расстегнутые брюки, ощутимо упираясь в бедро. Освободиться от ремня оказалось довольно просто, без натяжения ладони сами выскользнули из петли, на запястьях остались следы, которые обернутся гематомами, но не шрамами. Страх отступил, оборачиваясь состраданием и торжеством — у нее получилось!

— Ты — не они… — губы Ани коснулись покрытого испариной лба, поцеловали шрамы у самых волос, спустились ниже к виску, где бился лихорадочный неровный пульс, к закрытым мелко подрагивающим векам, ресницы которых все-таки были влажными и солеными.

— Все позади. Я с тобой… — девичьи руки обняли широкую спину, лаская, качая, баюкая. Создавая маленький безопасный мир для них двоих. А губы между тем двигались ниже — колосись о щетину на подбородке, где давно зажили порезы от аварии, туда, где черное сердце скрывало свет и боль настоящего, где шел длинный рваный шрам, под которым срослись сломанные четверть века назад ребра.

Она, не спрашивая, расстегнула брюки и высвободила восставшую плоть, чтобы ласкать, целовать и гладить, чувствуя, как отступают демоны боли, уступая место вожделению и наслаждению. Алекс почти не отвечал на ласки, только помог освободить себя от одежды, но вспыхнул, пытаясь отстраниться, когда Аня раздвинула его бедра, опускаясь еще ниже, под редкими волосами замечая те самые круглые следы от потушенных сигарет. Она насчитала девять и перецеловала каждый, чтобы после коснуться кончиком языка промежности, двинуться к центру боли, запретному и чувствительному.

— Не надо… — из хриплого голоса ушла власть и грубость. Осталась только мольба, стыд и какая-то трогательная детская интонация, одновременно упрямо отвергающая и просящая о любви.

— Тсс… — Аня подула как на ссадину и обвела языком кольцо напряженных мышц. Александр застонал, громко, сдавленно, болезненно. А когда она настойчиво толкнулась кончиком внутрь, зализывая застарелую боль, всхлипнул, цепляясь за хрупкие плечи.

— Аня… Аня… Пожалуйста… — язык выписывал круги, губы ласкали, а ладони двигались по стволу члена, ускоряясь, вверх-вниз. Пока мужское тело не содрогнулось оргазмом, замещая конвульсии тьмы прошлого похожим на рыдание громким стоном наслаждения.

— Черт… — Александр притянул Анну, чтобы поцеловать. Нежно, неглубоко, благодарно. Она улыбнулась, кончиками пальцев проводя по его мокрой от слез щеке.

— Моя чокнутая бунтарка…

— Твоя? — Аня иронично выгнула бровь.

— Без вариантов. — Алекс рассмеялся и смех этот не был колким или злым. В нем сквозило робкое и неуверенное счастье человека, впервые скинувшего тяжелую ношу, но еще не поверившего в свое освобождение.