Отличница для генерального

22. Храм Преображения

К обеду вторника Аня собрала рюкзак и передала ключи от квартиры Варьке, чтобы та проследила за рационом Мастихина. Рыжий кот всю ночь спал на груди у хозяйки, точно чувствовал, как болит разбитое сердце. На все расспросы подруги Орлова отвечала уклончиво — даже думать о Шувалове, не то что говорить, было невыносимо, и девушка боялась, что разрыдается, не совладав с эмоциями. Раздосадованная Варя взяла с Ани клятвенное обещание, что по возвращении из загадочного карельского турне они проведут как минимум сутки за обсуждением всех подробностей такой, внезапно активной, личной жизни недавней затворницы-отличницы.

Путь до Сортавалы показался вечностью. Аня не могла ни уснуть, ни сосредоточиться на аудиокниге в наушниках. Только небрежные наброски один за другим покрывали белые листы дорожного блокнота, оставляя эхо бессознательных мыслей и чувств — черное сердце, обвитое веревками, разорванное платье, сползающее с плеча, схематичная пара, танцующая на границе света и тьмы. За окном мелькали сосны и скалы, синей лентой пролетала гладь озер. Но красоты карельской природы, в другое время непременно вдохновившие Анну на творчество, сейчас не трогали душу художницы, всецело занятую личной болью и вопросами грядущего. Девушка перебирала в голове все, что знала, строя и тут же разрушая планы. Как подойти к священнику? Спросить прямо: «Не тот ли вы мальчик, который помогал пытать сверстника в летнем лагере?» Сомнительно.

Спустя четыре часа поезд, наконец, выдохнул ее на продуваемый ладожскими ветрами перрон у небольшого кирпичного здания сортавальского вокзала. Часы показывали без двадцати пяти минут полночь. Воздух пах хвоей, недавним дождем и чем-то пьяняще сладким, от чего хотелось дышать полной грудью, а привыкшая к городскому смогу голова начинала слегка кружиться. Аня постояла секунду, теряясь, куда идти дальше. Первоначальный план — сразу ночью рвануть в деревню она отмела еще в Питере. Нужно было взять такси и доехать до снятой на сутки квартиры.

И в этот момент зазвонил телефон, высвечивая на экране незнакомый номер. Сердце екнуло и бешено заколотилось. Глупая, наивная надежда, которую Аня пыталась задавить, тут же вырвалась на свободу. Он. Это мог быть только Алекс. Никто другой не стал бы звонить с незнакомого номера почти в полночь. Дрожащими пальцами девушка приняла вызов.

— Да? — выдохнула хрипло от волнения.

— Привет, моя княгиня, — прозвучал в трубке тот самый низкий голос, путающий мысли и провоцирующий волну мурашек. Тон Шувалова был усталым и непривычно теплым. — Калининград без тебя скучен, а кровать в номере слишком широка. Рассказывай, что натворила без моего присмотра?

Аня замерла, прислонившись лбом к холодной стене вокзала. Слезы снова подступили к глазам, выпуская на передний план обиду и ярость обманутых чувств. Хотелось закричать в трубку, зареветь в голос от боли предательства, но она сглотнула ком в горле. Здесь не берегу холодной Ладоги, в тысяче километров от Александра, на пороге тайн прошлого, Орлова должна была сдержаться, приложить всю силу воли, чтобы сохранить самообладание и не выдать той бури, что бушевала внутри.

— Ничего особенного, — выдавила девушка, стараясь, чтобы голос звучал ровно и немного лениво. — Скучаю по твоим сэндвичам. В столовой значительно хуже.

Тишина в трубке затянулась на пару секунд, показавшихся вечностью. Аня слышала ровное дыхание Алекса и гулкую акустику вокзального холла, внезапно разбавленную механическим голосом, объявляющим об отправлении поезда на Петрозаводск. Орлова не успела прикрыть ладонью динамик.

— Сейчас почти полночь и ты явно не дома. Где ты, Аня? Кажется, мы давно прояснили, что врать нехорошо. — Тон Алекса потерял всю теплоту, став острым, как лезвие.

Она закрыла глаза. Игра была проиграна, не успев начаться. Притворяться дальше не имело смысла

— Это было до того, как я познакомилась с твоей женой. Она была вчера в офисе. Я написала заявление, — слова вырывались скупой, отрывистой дробью. — И да. Я не дома.

— Юлия… — динамик выплюнул имя с таким ледяным презрением, что Анне стало почти жаль женщину. — Это не жена. Это юридическая формальность и самая большая ошибка в жизни. Полтора года назад у нас была связь, скорее от скуки, чем от чувств. Она залетела. Я не планировал создавать семью, но решил поступить, как честный человек. Мой ребенок не должен был расти без отца. На третьем месяце случился выкидыш. Отношения умерли еще раньше, мы даже не жили под одной крышей, так — встречались время от времени. Сейчас она пытается выторговать отступные через суд, в том числе добиться продажи дома, который был окончательно оформлен, когда мы уже поженились. Я должен был предупредить, но не подумал, что эта стерва полезет к тебе.

Аня слушала, и камень на сердце понемногу крошился, не оправдывая Алекса, но принимая грубую и неудобную правду, болезненную, как и все их отношения. Он не предавал любовницу, не изменял жене, но в то же время опять скрыл от нее что-то важное и темное.

— Почему ты не сказал? — выдохнула Орлова, закашлявшись от эмоций, пытающихся сорваться в истерику от облегчения и бессилия залечивать еще одну рану.

— Не хотел тебя впутывать в это дерьмо. Я сам с ним разберусь. — Шувалов тяжело вздохнул. — Ладно. Где ты?

Приказной тон вернулся, но теперь в нем слышались отзвуки тревоги. Аня посмотрела на закат белой ночи, пробивающийся сквозь кроны деревьев Сортавалы, на поезд, уже набирающий ход, отправляясь к следующему пункту назначения. Обратного пути не было.

— Я не в Питере, Александр.

Новая пауза. На этот раз более грозная.

— Повтори.

— Я уехала. Мне нужно было подумать обо всем…

— Где ты, Аня⁈ — его голос громыхнул в трубке, заставив ее непроизвольно отдернуть телефон от уха. Орлова сглотнула. Пришло время второго, главного признания.

— Помнишь того мальчика, четвертого, с круглым лицом? Женя Ефимов, верно? — Анна не говорила, а тараторила с бешеной скоростью, проглатывая окончания слов, чтобы хватило духу сказать все, что узнала. — Я нашла его. Вернее, нашла кого-то очень похожего, и, кажется, поняла, почему поиск по имени не давал результата. Он священник в Карелии, они ведь меняют имена. Отец Евфимий. Вот. И я еду к нему.

Телефон отозвался гулкой звенящей тишиной, разбавляемой только шумным дыханием, значительно более глубоким и тяжелым, чем любая ругань и крик.

— Ты поехала в Карелию. Одна. К незнакомому мужчине. Который может быть опасен… — мрачная холодность тона сорвалась эмоциональным всплеском:

— Ты совсем рехнулась? У тебя вообще есть инстинкт самосохранения⁈

— Я должна была это сделать! Для тебя! Для нас! — выпалила Анна, понимая, как глупо звучат эти слова, но отступать было некуда, да и не в ее характере.

— Сиди там. Никуда не выезжай. Ни к кому не подходи. Поняла? — Шувалов не просто командовал, он каждым словом вгонял стальной гвоздь в сознание, лишая выбора. — Я еду в аэропорт. Высылай адрес своей гостиницы, точные координаты и название этого чертова храма. И, Аня… — Александр сделал паузу, и в холодную ярость его голоса пробрался плохо сдерживаемый страх. — Если с тобой что-то случится, я сожгу всю гребаную Карелию дотла.

«Не двигайся! Не подходи ни к кому! Сожгу дотла!» — пародировала Анна хриплый, властный голос, поджимая колени под себя на скрипучем диване съемной квартиры, адрес которой она Алексу не послала из чувства противоречия.

За окном, несмотря на позднее время, громко перекликались подвыпившие туристы, а с озера доносился настойчивый гудок катера.

Узнав детали про так называемую жену и признавшись Алексу в своем открытии, Орлова чувствовала себя странно опустошенной и свободной. Его ярость и телефонные приказы лишь подстегнули ее упрямство. Утром она возьмет машину и отправить к храму Преображения Господня, чтобы раз и навсегда расставить все точки в истории, начавшейся еще до ее рождения. Шувалов уже приехал в аэропорт и буквально завалил ее сообщениями, каждое острее предыдущего.

«Аня, адрес. Сейчас же».

«Это не шутки. Ты не понимаешь, с кем имеешь дело».

«Вылет через час. Жду координаты».

Орлова понимала, как глупо и по-детски выглядит ее бунт, тем более что название деревни, где расположен храм, она сообщила еще в разговоре. Но девушке хотелось, чтобы мужчина переживал. Нервничал. Испытывал хоть немного тех острых, болезненных эмоций, которые не давали ей спать минувшей ночью. В конце концов, Аня не собиралась задерживаться в этой квартире — утром она возьмет машину и отправиться на встречу с отцом Евфимием. Алекс не успеет до рассвета, даже если наймет вертолет. Потому, пусть помучается.

С улыбкой победительницы Аня прочла новое входящее: «Княгиня, пожалуйста. Я должен быть рядом».

Сердце екнуло. Этот беспомощный, лишенный привычной брони тон растрогал сильнее, чем угрозы.

«Встретимся в Храме Преображения», — ответила и выключила телефон, откидываясь на подушки с честным желанием поспать хотя бы несколько часов. Завтра ее ждала неизвестность. Встреча с призраком. И, судя по отзывам путешественников, настоящее приключение по карельскому бездорожью на стареньком паркетнике.

Терракотовый под цвет ржавчины, проевшей пороги, автомобиль, похрустывая подвеской на ухабах, выкатился на пригорок, и Аня замерла, завороженная открывшимся видом. Деревня Заозерье спускалась с холма к каменистому побережью озера, где у деревянного пирса покачивались на волнах несколько старых моторок. Грунтовка, петляя между десятком изб, вела к единственному каменному трехэтажному дому, убогостью панельной архитектуры, отсылающему к семидесятым годам прошлого века. Вдоль дороги без привязи паслись козы, а за невысокими заборами разгуливали куры и гуси. Парочка подростков на велосипедах заметила незнакомый автомобиль и припустила за ним, не скрывая любопытства. Гости из «большого мира» явно были редкостью в этой заповедной, точно замершей вне времени, глуши.

Храм Преображения Господня найти труда не составило — он стоял на пригорке, обращенный к озеру новым крыльцом, ступени которого вели к деревянному, потемневшему от дождей и ветров небольшому зданию, увенчанному аккуратным куполом-луковкой, сиявшим на солнце свежей позолотой.

Сердце Ани бешено заколотилось. Она заглушила мотор, и в наступившей тишине услышала лишь пение птиц и отдаленный лай собаки. Страх отступил, сменившись щемящим чувством близости свершения заветного. Дверь в церковь была открыта. Внутри пахло воском, ладаном и старым деревом. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь узкие окна, освещали простой иконостас и несколько горящих лампад. В центре у алтаря стояла невысокая, коренастая фигура в простой черной рясе. Мужчина склонился, поправляя подсвечник — лучи солнца выхватили у сумрака простое круглое непримечательное лицо. Это был человек с фотографии — отец Евфимий.

Услышав шаги, священник обернулся. Аня замерла на пороге, разглядывая те самые черты, которые угадало ее художественное чутье, и достроила нейросеть — обычные, невыразительные, если бы не глаза — на довольно молодом лице они выделялись печалью жизненного опыта, светясь тем особым знанием, что бывает у людей, прошедших через тяжесть потерь и нашедших силы жить дальше.

— Мир вашему дому, — тихо сказала девушка, не зная, с чего начать.

— Во благое время пришли, — он ответил также тихо и ровно. — Что привело вас в храм Божий, сестра?

Только сейчас Аня поняла, что в джинсах и толстовке, с непокрытой головой она, мягко говоря, не походила на прихожанку и верующую. Уж скорее туристка, случайно заглянувшая в деревню в поисках старинной архитектуры. Девушка подошла ближе, а сердце в висках стучало громче шагов по протертому деревянному полу. Все заготовленные слова разом вылетели из головы.

— Меня зовут Анна. Я ищу одного человека. Много лет назад он был воспитанником детского дома… — Она сделала паузу, глядя в глаза священника, чьи цвет и глубина спорили с водами Ладоги. — Кажется, его звали Евгений Ефимов.

Отец Евфимий не вздрогнул, не изменился в лице, лишь согласно покачал головой, словно ожидал этого вопроса всю жизнь.

— Я давно не слышал это имя. Оно осталось в мирском прошлом, — мужчина печально улыбнулся.

— Вас послал сюда Александр Шувалов?

— Нет. Я пришла сама.

Священник кивнул, принимая ответ, как единственно возможное объяснение. Помолчал, приложив ладонь к висящему на груди кресту.

— Каждый день я читаю покаянную молитву, — когда отец Евфимий снова заговорил, голос его звучал глухо, точно обращенный вглубь времени, к тому мальчику, которым он был когда-то. — И каждый день я молюсь о здравии Александра. О том, чтобы Господь даровал покой его душе, чтобы исцелил раны. И простил мой детский грех. Каждый день я прошу у Господа прощения за свой страх и боль, что причинил. Я был мал и слаб, и ужас ослепил меня. Я боялся, что стану следующим. Боялся боли…

— О здравии⁈ — под сводами церкви разнесся знакомый голос, от которого Анна вздрогнула и обернулась. В проеме, залитый ярким солнечным светом, тяжело дыша, стоял Александр Шувалов. И выглядел он так, словно бежал всю дорогу от аэропорта до карельской деревни.

— Да лучше б мы все впятером сдохли в той котельной!

Аню передернуло. Картина из прошлого Алекса ожила перед глазами. Испуганные мальчики — один в путах, другой, держащий веревку, и монстр, наслаждающийся их ужасом. А двое других? Как знать, быть может, и они — не палачи, а жертвы собственной слабости и малодушия?

Александр стоял шумно дыша, сжав ладони в кулаки и прожигая священника взглядом. Отец Евфимий прямо смотрел в ответ, и на губах его застыла печальная улыбка человека, который давно задавал себе тот же вопрос.

— Разве? — произнес он. — Воистину, неисповедимы пути Господни. Тот ужас привел меня сюда: к покаянию, к вере, к Богу. А вас он привел друг к другу. Даже тот страх и боль, что породил дьявол в неокрепшей душе, Господь обратил во благо. Я молился за тебя, и Он услышал мои молитвы. Я ждал тебя и вот вы здесь…

Аня замерла, пораженная простой и страшной логикой. Она смотрела на испуганного мальчика, ставшего священником. На простые, привыкшие к физическому труду руки. На открытое лицо, освещенное постом и молитвой, в глаза, где грех обернулся покаянием, и чувствовала не прощение и не оправдание, но понимание той чудовищной цены, которую заплатили все участники трагедии.

— Я никогда не прощу, — прошипел Александр, без прежней громкой уверенности. Широкие плечи Шувалова поникли, а сама фигура будто утратила не только размер, но ту ауру власти, что привычно сопровождала мужчину в кабинетах, на переговорах и в жизни. Он стоял на пороге маленькой деревенской церкви, ставшей спасением и выходом для одного из призраков-палачей, и боролся с демонами тьмы, не желающими оставлять истерзанную душу.

Анна подняла взгляд, замечая, как солнце золотит невесомые пылинки, воспаряющие в потоках воздуха. Сердце девушки защемило от светлой грусти и осознания правильности проделанного пути, словно кто-то незримый сплел воедино их грехи и раны, боль и любовь, ради мгновения этой встречи. Она склонила голову, ловя на губах отца Евфимия краткую понимающую улыбку, а после подошла к Александру, взяла за руку, чувствуя, как расслабляются под ее ладонью сжатые в кулак пальцы.

— Батюшка, я слышала крик… — с крыльца вовнутрь заглянула женщина средних лет в простом платке и длинном платье, за подол которого держался, одновременно смущаясь и любопытствуя, мальчик лет трех. Девочка постарше шустро юркнула в храм и замерла рядом со священником, глядя на него с доверчивой детской любовью. Тот, кто когда-то носил имя Евгения Ефимова, ласково погладил дочь по макушке, успокаивающе говоря жене:

— Все хорошо, матушка. Бог даровал встречу, о которой я давно молил.

Александр недоуменно моргнул. Перевел взгляд с обнимающего девочку отца, на стоящую в дверях женщину, словно по новой смотря на мир — мир, который жил, несмотря на перенесенную боль, нашедший силы двигаться дальше. Ярость и ненависть в серых глазах уступили место болезненному пониманию. Монстр из кошмаров оказался человеком, священником, семьянином. Любящим и любимым.

— Говоришь, молил о здравии? О встрече? О чем еще, Жень? — саркастичная язвительность едва прикрывала растерянность Алекса.

— О смирении принять волю Господа. О силе пройти уготованный путь. О милости ангела-хранителя, поддерживающего чад Божьих… — речь отца Евфимия окутывала теплым облаком, но Шувалов передернулся, как от холода, вырвал ладонь из Аниных рук.

— Смирение, сила, ангелы⁈ Хватит с меня словоблудия! Оно не способно ничего изменить. — Мужчина резко развернулся и выскочил прочь, едва не задев матушку с ребенком.

Священник молча перекрестил его вслед.

Анна вышла на яркое солнце, где темная, одинокая фигура Шувалова выглядела потерянной и чужой на фоне умиротворяющего пейзажа. Орлова просто встала рядом, не прикасаясь и ничего не говоря. Интуиция подсказывала, что она уже сделала все, что могла и последние шаги Александр должен пройти сам. Только в его власти оставался финальный выбор: свет или тьма, прощение или месть. Ненависть или любовь.

— Он молился за меня, — с нескрываемой горечью, наконец, произнес Алекс. — У него жена. Дети. Он отпустил свой страх. Слабак — Женька нашел силы жить дальше, а я…

Шувалов повернулся к девушке. Впервые со дня их знакомства взгляд мужчины был не властным или надменным. Из него исчезла холодная насмешка и эгоистичная неприязнь. Генеральный директор крупного холдинга, великий и ужасный «темный лорд» смотрел растерянно. Как будто фундамент, на котором держалась его жизнь, рухнул, и он не знал, что делать с образовавшейся пустотой.

— А ведь всего его молитвы сбылись, — сказал Алекс тихо, касаясь ладонью Аниной щеки. Светлые волосы девушки золотым ореолом обрамляли девичье лицо, а устремленные на него глаза спорили синевой с ладожскими водами. Если бы не она, Шувалов никогда бы не встретился лицом к лицу с последним из четырех. Но не это было главное — в хрупкой девичьей оболочке сияла душа, сумевшая не только осветить, но и развеять мрак, разделить боль, заменив ее сонмом других чувств. Признание рвалось наружу, подрагивало на кончиках пальцем, гладящих тонкую кожу.

— Я не знаю никого сильнее тебя, моя княгиня. Мой…

Он не успел сказать «ангел» — девичьи руки уже обвили в ответ, а губы накрыли поцелуем, бесконечным в своей доброте и глубине принятия — всей боли и любви, всей тьмы и света, из которых соткан человек.

— Пойдем обратно, — сказал Алекс, когда потребность дыхания вынудила их оторваться друг от друга. — Надо поставить свечи. За здравие и за упокой.

Рука об руку они вернулись в храм. Отец Евфимий молился один, но кивнул, не прерываясь, со спокойным пониманием. Из свечного ящика Александр взял три свечи: Яна, родители и Лидия Шувалова. Анна отошла в сторону, оставляя мужчину наедине с ушедшими во тьму. Девушка выбрала только одну — наверно самую толстую из всех, которая будет гореть долго-долго. Закрыла глаза, неумело подбирая слова обращения к высшей силе, загадывая желание и прося о милости. Солнечные лучи коснулись ее лица, согревая, и сердце в груди наполнилось ответным теплом. Даже не открывая глаз, она почувствовала, что Алекс уже рядом. Оттого не удивилась, когда ладонь мужчина накрыла ее, направляя и зажигая огонек фитиля.

Они не молились, просто стояли, смотря, как стекает воск и колеблется пламя, в котором корчатся и сгорают демоны прошлого, а в близости сплетенных рук зарождается будущее.