Отпуск с бывшим

Глава 20. Даня

Ольховский! ОЛЬХОВСКИЙ!

В ушах стоит голос того мужика, что посмел произнести эту фамилию. Против нее ничего не имею, но я – Краевский. Мой прадед был Краевским, дед, отец, теперь я. Надеюсь, и будущие сыновья тоже будут Краевскими. Мы – известные отельеры еще с девятнадцатого века. Ну, или около того. Легенда именно такая. И вдруг Ольховский? Что за?…

Несу виновницу на своем плече. Не в пещеру, нет, а всего лишь в каюту, где пока не уверен, что собираюсь сделать с победительницей конкурса. Мысли разные. Противоречивые. От: выпороть до: вытр…

– Нельзя, Краевский, – бурчу, чувствуя, как в паху несладко. Почти больно.

– Что ты там шепчешь? – цедит каждое слово, как брызгает в меня своим ядом. Меня успевает передернуть.

Быстро открываю дверь карточкой и, вбежав, скидываю Василину на кровать. Сам прыгаю следом на нее. Она в красивом платье, и среди всех девушек выделялась на вечере. Прическа, глазки, движения… Все-все будто на класс выше всех. А потом мы поцеловались.

Нависаю над ее губами. Чистыми, чувствительными, горячими. И мой пульс загудел.

Васька сглатывает, приоткрывает губы. Вижу кончик ее языка, которым она водила вдоль моих губ. Ее грудь касается моей, когда совершаем вдох. Единый, одновременный.

За ребрами застревает что-то объемное и неразборчивое. Не понять: приятное или нет, избавляться от этого или позволить быть со мной?

– Объяснишься? – говорит заискивающе, прищурившись. Ох, лиса. И кивает на мой низ. Там, где мой очень твердый пах упирается в мягкое бедро Ольховской.

Неловко…

– Инстинкты. Не более.

– С этим можно как-то бороться?

– Нежелательно. Ведь я еще молод и полон сил.

– Тогда слезь с меня. Ты же не думаешь, что за какую-то сумку-холодильник я буду… – Васька демонстративно покашливает.

– А за машину? – поднимаюсь от силы удара ее взгляда. – Прости.

Неуместная шутка, которая мне не свойственна. Этот вечер полон ерунды, природу которой невозможно объяснить. Ерунды, типа поцелуя.

Самого откатило в тот момент вечера, когда озвучили приз. Я ожидал нечто подобное, но мои ожидания ничто по сравнению с реальным подарком. Как я еще не засмеялся в голос, одному Богу известно. Живот резало от подавляемого смеха. Не уверен, что это не сказалось на моем здоровье.

Например, напряжение в паху вполне может быть связано с этим, а не с аппетитной пятой точкой бывшей. А также ее тонкой талией, притягательной грудью и пухленькими губками.

Мы садимся на край кровати, и между нами поместится развернутая сумка-холодильник в двадцать литров. Далеко друг от друга, в общем.

Привожу дыхание в норму, а Васька тупит свой взгляд.

Да, странный вечер. Мы… Реально поцеловались. Я поцеловал предательницу, изменщицу, ту, что поклялся не видеть больше в своей жизни.

Но жизнь преподнесла мне сюрприз. А раньше сюрпризы я любил.

– Притворимся, что ничего не было? – по-деловому спрашивает.

Это было бы верным решением. И вдруг захотелось повторить.

– Да. Ничего не было, – хлопнув себя по бедрам, поднимаюсь на ноги. – Ни-че-го!

– И мирное соглашение все еще действует.

– Разумеется.

– Я готова уступить тебе даже кровать на эту ночь.

Мои брови взлетают от столь щедрого предложения.

– Не откажусь.

Ольховская сдержанно улыбается и поджимает губы. Думала, я откажусь. Ну, во-первых, мы никто друг другу, чтобы я думал о ее комфорте. Во-вторых, мне нужна хоть крошечная, но месть за Ольховского. Это дело чести. Не драться же с Василиной? Я рискую исполнить другую угрозу на букву «В». После, правда, притвориться, что ничего не было, будет сложнее. С «чмоком» проще. Язык соскользнул. А за своим бывшая вообще редко следит.

С ровной спиной, гордая Вася идет в душ, быстро бросив в меня свой пламенный взгляд, под которым мои ноги слабеют и превращаются в труху. Неужели эта Миссис Ольховская продолжает на меня влиять? Да бред!

Она выходит вся душистая, распаренная и садится на расправленное одеяло на полу, где спал я все последние ночи. Громко откашливается.

– Вторую подушку не дам, – говорю.

– Я и не прошу.

– Воспользуйся сумкой-холодильником, – улыбаюсь и скрываюсь в ванной.

Здесь пахнет розой или другим цветком. Никогда в них не разбирался. Все стекла и зеркала запотевшие. По баночкам с шампунями и прочей лабудой стекают капли. Отчего-то возбуждаюсь, глядя на их извилистый путь. Представляю далеко не баночки, а…

– Коза! – ругаюсь и опускаю руку к паху. Вынудила.

Когда я выхожу из ванной, Ольховская, отвернувшись к стене, спит. Или делает вид. Я-то знаю, что уснуть на таком жестком полу получается далеко не сразу.

И как я и сказал, Василина начинает шевелиться и громко вздыхать. Охать.

– Ладно, – сдаюсь и проклинаю себя за слабость. Нельзя быть таким добрым по отношению к предателям, пусть они и вкусно целуются. – Ты можешь вернуться на кровать, но… Без рук, договорились?

Ольховская вскакивает с пола и юркает на мое место. Я всегда сплю (спал) со стороны окна, и не успел и рта открыть.

У всех парней бывшие такие наглые, или только мне повезло?

Укладываюсь с краешка.

– Давай только без рук? – повторяет мою фразу. – С меня хватило твоего чмока.

– Чмок был настолько плох?

Знаю, что услышу гадость, и все же спрашиваю. Замираю в ожидании, и отчего-то искренне хочется какой-то теплоты в ее ответе. Мы целовались как раньше, когда по-настоящему любили друг друга. Я так точно.

– Спи, Ольховский. В семь у нас Севилья. Хочу с раннего утра погрузиться в историю этого города.

– У нас?

– У меня, – исправляет. – Тебя видеть нет никакого желания.

Вот тебе и мирное соглашение. Одни претензии, оскорбления, козни и грубости.

Открывая глаза в шесть тридцать, и правда не нахожу Миссис Ольховскую. Только вижу след от ее головы на подушке и аромат розы в воздухе.

Сбежала…

В ванной беру ее зубную пасту, вопреки строгому наказу. Вчерашняя пакость же не удалась. Меня сгубила жалость, да и не по-мужски было позволять бывшей спать на полу.

Погорячился. Но порцию ее пасты возьму. Может, и вообще буду пользоваться только ее. И розовой мочалкой. Себе-то я купить забыл.