Прикованная к Анубису

10. Мой храм — твой дом

МОРТИУС

Я никогда не позволю ей уйти. У Анабет нет иного выбора, кроме как остаться и принадлежать мне.

Но почему от этого в груди так мучительно жжет?

Почему осознание того, что у нее нет желания остаться, заставляет меня обрушивать на небеса Дуата проливной дождь?

Не это я планировал для своего существования, когда создавал свои клятвы. Я даже не знаю, как они попали в мир живых, ведь они хранились в надежном месте. Люди годами ведут раскопки и ищут информацию о нас. Конечно, мы даем им то, что считаем нужным, а когда они подбираются слишком близко, отправляем их на ту сторону. Меня это никогда не расстраивало, так как я — проводник душ, и мне нравится изучать их, но сейчас, здесь, больше всего я ненавижу тот факт, что они взяли то, что принадлежало мне, и бросили где попало.

А если бы их нашла не Анабет?

А если бы существо, произнесшее их, желало меня уничтожить?

Слишком много вопросов и ни одного ответа. Мое существование вновь наполнено ими, и это раздражает.

Я не знаю, почему Ра убил моих родителей.

Я не знаю, почему он разлучил меня с моей единственной семьей.

Понятия не имею, почему Тот мне помог.

И, наконец, я не знаю причины, по которой мои клятвы оказались там, где не должны были.

Я не жалею, что заявил на нее права. Одиночество на протяжении стольких тысячелетий сделало меня немного сентиментальным, полагаю, особенно на фоне острой тоски по брату. Но то, что я почувствовал, я не испытывал никогда прежде, так что да, для меня в этом был смысл… то есть не был, а есть.

Я понял, что она моя, с первого же взгляда. Ее запах опьяняет меня так же, как богов опьяняет вино, которое я обычно не употребляю, поскольку ничего не ем и не пью. Им тоже не следовало бы, но, тем не менее, они это делают.

Я решаю не одеваться и иду по храму обнаженным, без своих украшений. Я вижу, как скиталицы делают свою работу и готовят еду для Анабет. Я делаю шаг за шагом, пока не встречаю солдат легиона, охраняющих входы в храм, которые при виде меня склоняют головы.

— Кажется, что-то пошло не по плану, — голос генерала заставляет меня сосредоточиться на его прибытии, которое я уже почувствовал.

— Она не хочет оставаться и никогда не почувствует ко мне того, что я чувствую к ней, — я смотрю ему в глаза, и мы неспешно выходим наружу, туда, где я разбил сады, радующие глаз.

— Ты же знаешь, я расхаживал по миру живых… Они не любят тех, кто от них отличается, — его слова вызывают у меня страх.

— А ты когда-нибудь был с человеческой женщиной? — спрашиваю я, ведь когда мы странствуем по тысячам миров, нам все равно, кто будет утолять нашу жажду.

— Да. Они хрупкие и маленькие, но пылкие, — он улыбается, слегка обнажая клыки.

— Я всегда считал, что они не вызывают желания, пока она не пришла ко мне, — я оглядываюсь и замечаю, что скиталицы не сводят глаз с моего тела. Они всегда прикасались к нему, когда мыли меня, и иногда удовлетворяли меня, даже если я не мог к ним прикоснуться. Но это не имеет значения, я никогда не стыдился ходить в таком виде, с чего бы мне стыдиться сейчас. — Теперь я чувствую себя потерянным, Руатан, думая о том, что она может так и не ответить мне взаимностью. Это была бы позорная и полная боли жизнь, от которой я никогда не смог бы сбежать.

— Я сочувствую твоему положению, Мортиус. Но даже если боги не одобрят эти отношения, раз вы связаны, на то есть причина. Дай ей время. Уже удивительно, что она не бьется в истерике, сойдя с ума, — говоря это, он опирается на свое копье.

— Из того немногого, что я узнал — мать научила ее любить историю древнего мира и читать иероглифы. Возможно, это увлечение пробудило в ней любопытство, — признаюсь я.

— Это уже плюс.

— Она набила мое изображение у себя на спине, точь-в-точь таким, какой я есть, — его глаза недоверчиво расширяются, и он пронзительно смотрит на меня.

— Это знак, Мортиус. Если она была настолько очарована, что отметила свою кожу твоим изображением, это неспроста, — в его словах звучит уверенность.

— Она была пьяна и ясно дала понять, что сделала это под воздействием алкоголя.

— Позвольте мне быть откровенным, господин, — я слышу в его голосе опасение, но киваю, чтобы он продолжал. — Я годами изучал и анализировал народы, и у всех, кого я знаю, есть один и тот же недостаток: они винят во всем выпивку, но алкоголь лишь высвобождает подсознание, то, что таится там все время. Анабет может этого не знать, но, так или иначе, набить ваше изображение было подтверждением того, что так же, как вы знаете, что она ваша, она, сама того не ведая, тоже это знает.

— Ты хочешь сказать, что придет момент, когда печать на ее коже загорится? — мое сердце начинает биться быстрее от вероятности того, что это произойдет.

— Это не вероятность, господин, это уверенность…

Прежде чем наш разговор успевает продолжиться, эхом разносится голос Анабет, пугая нас своими криками.

— А ну-ка, вы, неприкаянные сучки, хватит пускать слюни на то, что вам не принадлежит! Пошли вон, все вон! — кричит она на скиталиц, сжимая в руке кусок ткани. — Клянусь, я отправлю каждую из вас ко всем чертям, если вы не перестанете пялиться на его тело и не исчезнете с моих глаз прямо сейчас! — энергия, исходящая от Анабет — это чистая ярость.

Солдаты легиона вздрагивают, а Руатан улыбается.

— Кажется, вот и твой ответ. Печать не загорелась, потому что она сама еще этого не поняла… пока, — мой генерал отступает, в то время как я направляюсь к ней.

— Могу я узнать, что здесь происходит? — мой голос звучит громче, чем мне хотелось бы.

Повернувшись ко мне, она смотрит так, будто хочет меня убить.

— Во-первых, сделай так, чтобы они исчезли с моих глаз, — бушует она, и ее щеки пылают от гнева.

— Вон! — приказываю я, заставляя их всех мгновенно раствориться.

— Отлично! — на ее лице появляется победоносное выражение. — А теперь, какого черта ты голый? — я широко раскрываю глаза от ее вопроса. — Не прикидывайся дурачком, Мортиус. Ты разгуливаешь голышом у всех на виду, будто здесь какой-то гребаный нудистский пляж.

Она швыряет ткань, которую держала в руке, и только сейчас я понимаю, что это моя туника.