Прикованная к Анубису

12. Между разумом и сердцем

АНАБЕТ БЕНЕТ

НЕДЕЛЮ СПУСТЯ

Прошли дни, и сегодня я снова сижу на том же месте, где мы виделись в последний раз, и гадаю, где он может быть.

Когда я вернулась в спальню в ту ночь, я его не нашла, и так продолжалось все эти дни вплоть до сегодняшнего. Скиталицы делали всё тайком от меня, от еды до воды для ванны, но того, кого я действительно хотела видеть, нигде не было. Я пыталась расспрашивать Анубисов, охранявших входы, но они лишь твердили, что ничего не знают, и я сходила с ума каждый раз, когда они отвечали мне одно и то же.

Небеса Дуата похожи на пасмурные дни, блеклые и безжизненные. Пески, которые раньше двигались, как морские волны, застыли; ветры не дуют; а в небе висит мрачная дымка, как в тех мертвых и бесцветных лесах; всё, кажется, замерло в ожидании.

Я беру принесенную книгу и встаю. Я только что закончила читать историю бога Осириса, и никогда, за все годы изучения Древнего Египта, не могла и представить, что получу такое глубокое понимание их мира. В последние дни я с головой погружаюсь в историю, пока не дочитаю ее до конца. Однако, когда накатывает реальность, я остаюсь одна в Дуате с его пасмурными небесами, тоскуя по нему.

Я поднимаю голову, чувствуя нечеловеческую тоску по Мортиусу, и взываю к его присутствию.

— Пожалуйста, скучай по мне так же, как я скучаю по тебе.

Это робкий и полный боли шепот, пристыженная мольба после всего, что я наговорила и заявила.

Капля воды, крошечная, словно росинка из тумана, падает мне на кончик носа, как знак, словно это мой ответ. Воодушевившись, я обращаю взор к храму, но ничего не нахожу. Подумав, что он может быть в спальне, я бегу туда в предвкушении, но меня охватывает разочарование. Ухватившись за тонкую нить надежды, я нерешительно иду к купальне, чувствуя, как страх овладевает моим телом так, как никогда прежде. Но, как и везде, его там нет.

С горящими глазами и предчувствием, что с ним могло что-то случиться, я бегу обратно и бросаюсь на кровать, испытывая страх, агонию и неуверенность.

А что, если я больше никогда его не увижу?

А что, если он отстранился, потому что не в силах вынести того, что я не хочу здесь оставаться, как он того желает?

Эти вопросы плавят мне мозг и почти сводят с ума, потому что Мортиус владеет мной непередаваемым образом. Проблема в том, что я годами шла к своей мечте, желая стать той, кем стремилась быть, и хождение по этому канату вызывает у меня головокружение и причиняет ему боль. Я не знаю, смогу ли отказаться от мечты всей своей жизни, чтобы принадлежать кому-то столь могущественному, как он.

Я съеживаюсь, обхватив колени и закрыв глаза, позволяя слезам, которые я сдерживала долгие дни, наконец-то пролиться.

13. Страх бога

МОРТИУС

Я направлялся к своей Мабет, когда получил зов. Дуат нестабилен, и я не знаю, что происходит, раз все вокруг дестабилизируется.

Небо холодное, печальное и мертвое внутри, и именно так я себя чувствую, осознав, что она, возможно, никогда не захочет остаться, даже если будет жить здесь вечно, прикованная ко мне заклинанием, от которого я никогда не смогу ее освободить.

Каково же было мое удивление, когда я увидел гигантскую, невиданную доселе волну душ, требовавших внимания. Необходимо было провести сбор, и иначе быть не могло. Ни я, ни кто-либо из тех, кто был со мной, не знали отдыха, и все это продолжалось днями напролет. Когда прибывал я, Руатан уходил, и я занимал его место на суде, и наоборот.

Портал кажется нестабильным, а голод Аммит — неутолимым. Я должен помогать следить за вратами, чтобы души не сбежали, проводить сбор и вершить над ними суд. Поэтому нам пришлось разделиться на тройки, что требовало чуть больше времени на каждую выполненную задачу.

Я чувствую тяжесть мира на своих плечах, а тоска по Мабет режет меня, словно лезвие, но я не могу остановиться, мы не можем остановиться. И все же я сохранил небо таким, каким оно было в тот день, когда я оставил ее одну в нашем доме.

Я как раз отправляю последнюю душу в портал, когда мы обмениваемся взглядами с моим генералом, и его взгляд говорит сам за себя. Я подхожу к нему, он кладет руку мне на плечо и, глядя глубоко в глаза, произносит:

— Пора домой, господин.

— Именно это я и собираюсь сделать, — подтверждаю я, перехватывая посох.

— Это был самый масштабный сбор за все время нашего существования, потрачено много энергии, мы все измотаны. Все, что будет дальше, мы сделаем только завтра. Я оставлю всех на постах на случай возникновения проблем. Побудьте пока в храме, — в его словах сквозит забота. Похоже, он хочет, чтобы я побыл со своей спутницей.

— Позови меня, если понадоблюсь, — прошу я, протягивая руку.

— Только если врата падут и я не смогу ничего сделать, — заявляет он.

Я не спорю, потому что отчаянно нуждаюсь в запахе моей Мабет. Взмахнув рукой, я отдаюсь песчаному вихрю, открывающему портал. Я прибываю в свой храм, и уже в нашей спальне представшая передо мной картина разбивает мне сердце: Анабет сжалась в комочек, горько плача, и это опустошает меня изнутри.

Я снимаю одежду, бросаю посох в угол и голышом забираюсь под одеяло. Ее маленькое тело дрожит, и, испугавшись моего появления, она поворачивается ко мне, вцепляясь мне в шею так, будто от этого зависит ее жизнь.

— Прости меня, я никак не мог предупредить, — е е плач становится неистовым, и я прячу ее в своих объятиях.

— Мне было так страшно… — признается она, прижимая меня еще ближе.

— Я вернулся, я всегда буду возвращаться к тебе, моя Мабет, — я зарываюсь мордой в ее волосы, вдыхая ее неповторимый запах. — Отдыхай. Когда ты проснешься, я все еще буду здесь.

Прижавшись ко мне теснее, она продолжает плакать, пока ее плач не переходит в редкие всхлипывания. Затем она засыпает. Чувство усталости и изнеможения, которое я испытывал, исчезает, и я чувствую, как мои силы восстанавливаются.

Я на мгновение закрываю глаза, и это так приятно — после такого тяжелого дня вернуться домой, где тебя кто-то ждет. Не то чтобы я хотел застать ее такой — испуганной, плачущей и потерянной, но быть чьей-то тихой гаванью — это настолько сильное и мощное чувство, что одна мысль о том, что она может меня покинуть, заставляет меня истекать кровью.

— Полюби меня, Мабет. Полюби меня так же, как я люблю тебя, и останься, захоти остаться, — шепчу я ей на ухо, не заботясь о том, что почти умоляю. — Я был один так долго, что уже привык к этому, но думаю, если ты уйдешь и я снова останусь один, это может стать для меня невыносимым, — это реальный страх, ведь за такое короткое время она завладела мной полностью, так, как я и представить себе не мог.

Держа ее в объятиях, я раскрашиваю небо Дуата, словно в ночь северного сияния. Оттенки зеленого и фиолетового танцуют над нами, преображая все у нас над головой. Возможно, никто не поймет, почему я меняю его именно так, но дело в том, что Мабет — словно палитра красок, расцвечивающая мою душу и окрашивающая мое сердце в самые яркие тона, пусть даже ее мазки и легки.

Она проспала несколько часов подряд. Скиталицам было приказано приготовить все до ее пробуждения, и я создал завесу между нами и ими. Я не хотел, чтобы мою спутницу что-то пугало, хотя души не вызывали у меня никаких чувств, и все, что у них было для меня — это служение по уходу за храмом.

Я чувствую, как меняется ее дыхание, и ее тело постепенно просыпается. Когда ее голубые глаза открываются, она смотрит на меня так, словно видит мираж.

— Привет, — шепчет она, поднося руку к моему лицу, поглаживая мою морду и поднимаясь к уху.

— Привет, — тихо отвечаю я, чувствуя, как вибрирует ее тело. — Ты голодна? — я глажу ее лицо кончиками пальцев.

— Да, — она застенчиво улыбается, когда у нее урчит в животе.

— Идем, еда готова и свежая, — сообщаю я, беря ее на руки.

Я осторожно несу ее к столу и сажусь, посадив ее к себе на колени. Она неспешно собирает волосы наверх в идеальном беспорядке. Ее спина прижимается к моей груди, и невозможно удержаться, чтобы медленно не провести языком по ее плечу. У нее волоски встают дыбом, и я слышу, как с ее губ срывается тихий стон.

— Глазам своим не верю, — я чувствую, как моя грудь вздымается, потому что знаю, о чем она. — Настоящая американская еда?

— У статуса жены бога есть свои привилегии. Я могу достать все, что ты пожелаешь, стоит только попросить, — сообщаю я, чувствуя, как ее пальцы сжимают мои руки, лежащие на ее бедрах.

Она смотрит на меня и видит меня так, словно способна чувствовать то же, что и я. Я смотрю на ее грудь — метка по-прежнему не горит. Я сдерживаю тревогу. Возможно, она никогда не загорится, но, кто знает, может, она все равно захочет остаться. Пока она ест, наслаждаясь тем, что я ей приготовил, я изучаю ее профиль, совершенство ее кожи и нежность черт.

Моя рука на ее ноге обнажает наш контраст. Она — хрупкий человек, а я — чудовищный Анубис. Мы из противоположных миров и никогда не должны были стать вариантом друг для друга, но, как ни странно, мы идеально подходим друг другу в постели и в объятиях.

Ее длинные пряди, собранные в слабый узел, начинают рассыпаться, пока она двигается во время еды, и каскадом падают на спину. Я откидываю их в сторону, разглядывая ее татуировку с моим изображением, и это побуждает меня спросить:

— Зачем отмечать свою идеальную кожу изображением Анубиса? — она перестает есть, устраивается поудобнее у меня на коленях и смотрит на меня.

— Я всегда считала его могущественным божеством. Изображение тела мужчины с маской шакала заставляло меня гадать, кто скрывается под ней, — заявляет она с легкой ухмылкой. — Кто бы мог подумать, что это не маска?

— У людей много теорий о нас, и некоторые из них очень далеки от того, кем мы являемся на самом деле, — я обвожу рисунок кончиками когтей.

— Не так-то просто разгадать те немногие вещи, которые нам открываются. Много домыслов, но мало что известно наверняка, — она отправляет в рот еще немного еды.

— Безопаснее позволить всем думать, что мы — мифы или легенды. Раньше человечество относилось к нам с уважением и поклонялось нам; теперь же нас наверняка утащили бы в лаборатории и препарировали для изучения, потому что вы не умеете уживаться с тем, что от вас отличается, — мои слова привлекают ее внимание.

— Не могу не согласиться с твоими словами, — в ее глазах читается некий стыд, словно она не одобряет то, что они делают.

Какое-то время мы сидим в тишине, и она продолжает есть. Мне доставляет удовольствие смотреть, как она ест, а то, как она наслаждается яствами на столе, делает это зрелище еще более приятным.

Закончив, она поворачивается ко мне и садится лицом ко мне.

— Где ты был все эти дни? — ее руки ложатся мне на живот, и я стискиваю челюсти, чтобы не зарычать от ее прикосновения.

— Возникла огромная потребность. Дуат едва не дестабилизировался от наплыва такого количества душ. Нам пришлось работать на сборе, отправке и переправе после суда, — объясняю я.

Она опускает голову и прижимается лбом к моей груди.

— Я думала, что после того, что я натворила, ты решил, что лучше отстраниться, что, возможно, нам лучше держаться на расстоянии… — кончиком когтя я приподнимаю ее лицо, заставляя посмотреть на меня.

— Моя Мабет, мой разум никогда бы не позволил моему сердцу отдалиться от тебя, я бы даже не допустил такой мысли. Наши души едины, наши судьбы связаны, — я глубоко вдыхаю, поднимая морду вверх и отводя от нее взгляд. — Я бы больше не смог жить без тебя рядом.

Когда мои глаза встречаются с ее, она, кажется, все понимает и сожалеет в равной степени.

— Мне так жаль, что я не могу ответить с той же силой на твои чувства, но ты мне не безразличен, — ее слова подтверждаются бешеным стуком сердца.

Я ничего не отвечаю. Я не могу сказать, что понимаю ее и что она может уйти, когда захочет — это бы меня уничтожило, и я знаю, что это делает меня проклятым мучителем, но я не могу и не стану отказываться от того, что принадлежит мне.

Никогда!