Пятый телохранитель. Часть 1 (СИ)

Глава 21

Он нес меня к машине.

Я не помнила, как мы вышли из клуба, не помнила коридор, лестницу, танцпол с его грохочущей музыкой и мельтешащими телами. Все слилось в одно размытое пятно. Люди шарахались в стороны, смотрели, но не подходили, не спрашивали, не помогали и не мешали.

Просто смотрели.

А он нес меня, одной рукой под коленями, другой за спину, прижимал к груди крепко, но не больно. Его футболка пахла потом, кровью и его кожей.

Я не сопротивлялась, не просила отпустить, не говорила, что могу идти сама. Не могла. И не хотела.

Папин Mercedes стоял там же, где я его бросила, в переулке за углом, криво, одним колесом на бордюре. Черный, блестящий в свете уличных фонарей, нелепо дорогой на фоне мокрого асфальта, мусорных баков и неоновых огней, которые мигали где-то за спиной.

Моя глупость. Моя самонадеянность. Моя свобода, которая чуть не стоила мне всего.

Артем остановился у пассажирской двери и опустил меня, придерживая за талию. Его руки разжались, но не отпустили меня совсем, он ждал, пока я найду равновесие.

Ноги не держали.

Колени подогнулись, как будто были сделаны из ваты, асфальт качнулся, и я схватилась за Артема, за футболку, за плечо, за что попало. Пальцы вцепились в ткань, в твердые мышцы под ней.

Я смотрела на него снизу вверх.

Его жесткое лицо было без тени той иронии, которая так бесила меня раньше, без намека на усмешку в уголках губ. Челюсть была сжата так, что желваки ходили под кожей. Костяшки на руках сбиты, и кровь засохла на пальцах.

Он меня вытащил.

Эта мысль билась в голове, не укладывалась и не хотела становиться реальностью.

Он меня вытащил.

Тот, кого я ненавидела с первой секунды, кого пыталась выжить, как выживала всех остальных, кого называла цербером, солдафоном, псом на поводке, кого опоила снотворным и бросила спящим на диване, чтобы сбежать в клуб и почувствовать себя свободной.

Он приехал. Нашел. Вынес на руках.

Горло сжалось, и что-то горячее подступило к глазам, но я не заплакала. Не перед ним.

— Спасибо.

Я не узнавала свой севший голос.

Артем смотрел на меня сверху вниз.

В его глазах было что-то темное и опасное. Злость. Да, злость была, та самая, которую я видела в комнате, когда он стоял над теми двумя и хотел добить. Но было и что-то еще, что-то, чего я не могла прочитать.

Я невольно облизнула губы…

Он молчал секунду, две, смотрел на меня этим своим нечитаемым взглядом, а потом схватил меня за талию. Его пальцы сомкнулись на моих боках и впились в кожу сквозь тонкую ткань топа, он прижал меня спиной к машине.

Я вскрикнула.

Не от боли, а от неожиданности, от того, как быстро все произошло, от того, как легко Артем со мной справился. Одно движение, и я прижата к машине, обездвижена, беспомощна.

И тогда я рванула его на себя, повинуясь дикому инстинкту, который заставлял боготворить своего спасителя.

Его горячее тело прижалось к моему Не осталось ни миллиметра пространства между нами, и я чувствовала его везде, каждую мышцу, каждый изгиб, каждое напряжение. Его бедро втиснулось между моих ног, раздвинуло их и уперлось в меня.

Я задохнулась.

Руки Артема уперлись в крышу машины по обе стороны от моей головы, согнутые локти и предплечья были как решетки клетки. Он нависал надо мной, большой и опасный. Его лицо было в сантиметрах от моего. Я видела каждую черту, каждую линию, каждую морщинку. Темную щетину на подбородке, по которой мне хотелось провести пальцами. Сжатые губы так близко от моих. Темные глаза смотрели прямо в мои, не мигая, и в них горело что-то первобытное, что-то голодное, от чего хотелось одновременно убежать и податься навстречу.

— Еще раз такое устроишь — сам прибью. Поняла?

Его низкий шепот был страшнее угроз, страшнее ругательств, страшнее всего, что я слышала за эту ночь.

Потому что Артем не угрожал. Он обещал.

Его горячее дыхание касалось моих губ. Он дышал так, будто только что пробежал марафон или сдерживал себя из последних сил.

Я не могла ответить, не могла дышать, не могла думать.

Его тело было везде, оно обжигало. Грудь вздымалась, мышцы напряглись под тонкой футболкой. Твердый живот был прижат к моему так плотно, что я ощущала каждый кубик пресса. Его бедро между моих ног не давало сдвинуться ни на сантиметр.

И еще...

Я почувствовала это сквозь джинсы. Твердое, горячее, недвусмысленно прижатое к моему бедру.

Он хотел меня.

Эта мысль ударила в голову, как вспышка. Он хотел меня здесь, сейчас, прижатую к машине с разбитой губой и кровью на подбородке. Хотел и еле сдерживался, и я видела это в его глазах, в напряженных мышцах, в том, как он вцепился в крышу машины, будто боялся, что руки сами потянутся ко мне.

Это было не как там, в комнате. Не как с Даниилом.

Там был липкий страх, который сковывал тело и разъедал мозг. Отвращение на уровне инстинктов, желание вырваться и убежать.

Здесь было что-то другое.

Жар, который начинался где-то внизу живота, там, где его бедро упиралось в меня, и расползался по всему телу. Поднимался вверх и заливал грудь, шею и щеки. Спускался вниз, туда, где ткань джинсов терлась о кожу при каждом его движении.

Это было неправильно. Нелепо. Постыдно. Меня только что чуть не изнасиловали, а я стою тут, прижатая к машине, и хочу, чтобы он...

Чтобы он что?

Поцеловал меня. Грубо и жестко, так, чтобы стереть память о чужих губах на моей шее. Чтобы его руки прошлись по моему телу и заменили следы от чужих.

Господи. Что со мной?

Я смотрела на его губы. Если я подамся вперед всего на сантиметр, они коснутся моих. Один сантиметр. Одно движение.

Его рука дрогнула на крыше машины, костяшки побелели от напряжения.

За спиной послышались шаги и голоса, кто-то вышел из клуба и остановился на крыльце. Увидел нас. Его, прижимающего меня к машине, и меня, распластанную под ним с разбитой губой и растрепанными волосами.

— Смотри, смотри!

— Это же... это же дочка Ермолова!

— Снимай, снимай!

Вспышки. Камеры телефонов, направленные на нас. Маленькие прямоугольники света в темноте, десятки глаз, которые смотрели и записывали. Завтра это будет в интернете. Послезавтра везде.

Мне было плевать.

Впервые в жизни мне было плевать на то, что обо мне подумают, что скажут, что напишут.

Артему тоже, он даже не повернул головы. Будто их не существовало. Будто весь мир сузился до нас двоих, до этого сантиметра между нашими губами.

— Поняла?

Он повторил вопрос тише. Его голос был острым, как лезвие. Но его горячее тело говорило другое.

— Да.

Мое собственное «да» прозвучало не так, как должно было, не как согласие с его угрозой, а как что-то другое. Как приглашение. Как мольба.

Да. Да, я поняла. Да, я больше не сбегу. Да, можешь делать со мной что хочешь. Да. Да. Да.

Его глаза потемнели еще больше. Он услышал. Понял. Все понял.

Секунда. Одна секунда, когда он мог, когда мы оба могли, когда все могло измениться.

Его рука дернулась с крыши машины и потянулась ко мне, к моему лицу, к моим волосам, к моей шее...

А потом он отступил.

Отпустил.

Его руки опустились, тело отодвинулось, и между нами появилось пространство, тридцать сантиметров, полметра. Холодный ночной воздух хлынул туда, где только что было его тепло, ударил по моей разгоряченной коже, по губам, которые так и не получили того, чего хотели.

Я почувствовала себя голой. Брошенной. Обманутой.

Тело ныло от несбывшегося и пульсировало там, где он только что прижимался. Артем стоял в полуметре и тяжело дышал. Его руки были сжаты в кулаки, сбитые костяшки побелели. Он смотрел на меня все тем же темным голодным взглядом, но не двигался и не прикасался.

Тело помнило его тяжесть, губы помнили его дыхание... Тот почти поцелуй...

Почти.

Он открыл заднюю пассажирскую дверь.

— Садись.

Не просьба, а короткий приказ, не терпящий возражений. Голос человека, который привык командовать и ожидает подчинения.

Раньше я бы огрызнулась, раньше я бы сказала что-нибудь едкое и язвительное, напомнила бы, кто тут хозяйка, а кто обслуга, показала бы, что мне никто не указывает.

Но не сейчас. Не после этой ночи. Не после того, как он на меня смотрел.

Я просто села.

Нырнула в темное нутро машины и опустилась на заднее сиденье. Кожа была холодной, гладкой, знакомой. Запах папиной машины, запах дома, запах безопасности.

Я откинулась на спинку и закрыла глаза.