Развод. Любовь на перекрёстке судьбы (СИ)

Глава 12

Марк

Открыл глаза всматриваясь в потолок гостиницы. Рассвет за окном неохотно растягивал дождевые тучи.

Скосил глаза, рядом со мной вздымалось круглое бедро сопящей девицы. Всматривался в её черты — спал я с ней раньше? Наверное спал, но это не точно. Впрочем, какая разница.

Одевался быстро, деньги положил на стол, наклонился к девчонке:

— Эй, соня, ты как? — ласково убрал волосы с её лица.

Нет, не спал я с ней раньше. Лица не помню.

Она улыбнулась, промурчала:

— Ещё встретимся?

— Возможно.

— Оставишь телефончик?

— Конечно, нет.

Не просто нет, а никогда. Я уже закалился в соплях, звонках и рыданиях после пары встреч. Почему-то стоит обменяться телефонами и наутро тебе уже готовят капкан, клетку и поводок, собираясь приручить навсегда.

Девушка натянула одеяло до подбородка, обиженно поджала губы. Примирительно наклонился к ней:

— Спи. Не забудь позавтракать, всё оплачено.

Обычное утро, отличное завершение ночи: щедро, без обязательств — классное начало дня.

Закрыл за собой дверь, мягко щёлкнул замок. Сейчас домой, пробежка, душ и на работу.

На работу, ставшую единственным смыслом моей жизни. А всё почему?

Да потому, что моих родителей в лучших традициях голливуда убили в 90х, просто взорвав машину.

Я, восьмилетний хулиган — по великой случайности в тот момент потерялся где то в гаражах, не предполагая, что костлявая с косой разыскивала и меня тоже, да так и не нашла.

Остался сиротой в 8 лет на попечении двух бабусь. Мои полярно-противоположные старушки-бабушки разошлись как корабли в океане, собираясь напихать мою жизнь правильным воспитанием.

Встречались гражданочки редко: одна проживала в Париже, другая в Питере.

Но уж если встречались бабуси, то пух и перья летели с первой минуты, прям как на Бородино. И всё на фоне моего будущего.

Французская бабушка тыкала пальцем в питерскую и говорила, что я расту бандитом. Пророчила мне путешествие за решётку в Алькатрас.

Питерская бабуленция была менее романтична, сокрушалась, что дадут мне однажды по буйной башке бутылкой за пивным ларьком. И до Алькатраса я не доеду.

Однако смерть моих родителей, да и обстановка бытия в бандитские годы лихих 90-х внесла свои коррективы даже в их педагогические идеи.

Бабуся по отцу была сверх интеллигентной тётенькой-реставратором, работала в Эрмитаже. После смерти сына она была вынуждена продать всё, что имела, чтоб отдать долги моего папеньки.

По итогу мы с ней остались в однокомнатной коммуналке на задворках города. Бабушка вылетела с работы, торговала пирожками на рынке, ночами бегала к поезду, продавая кефир. Дряхлела, старела.

Я сразу выучил лихую науку, что пирожок с капустой надо или заработать или отобрать. У меня отлично получалось и то и другое. Правда, второе гораздо лучше.

Тут, придя в себя после смерти дочери, к делу моего воспитания подключилась бабуся из Парижа. Она была тётенька крепкой душевной организации, курила не менее крепкие сигареты, запивая едучий сигаретный дым хорошим бургундским.

Периодически забирала меня к себе, приобщая к роскоши парижской жизни. Я учился и там и тут, выбрасывал идиотские подростковые коники, нещадно выматывая нервы обеим бабушкам.

Сейчас всё было позади.

Парижанки уже не стало. Питерская бабуля превратилась в 80 летний божий одуванчик, проживала в частном пансионе под присмотром сиделок. Я при своих финансах мог поселить её хоть на Луне, если бы она захотела. Но баба-Люся желала жить среди таких же красоток и красавцев в элитном доме престарелых.

В наследство от бабушек я получил от одной немалые деньги, от другой крепкий задел на понимание ценностей в прямом смысле. Отлично разбирался в картинах, в цене на раритеты, был знаком с серьёзными фамилиями на рынке искусств.

И совершенно не разбирался в чувствах. Быт, отношения — всё это представлялось обузой, чередой рутины, обязанностей. Женщин у меня было много, часто. Я запрещал себе привязываться к кому либо.

Не знаю почему надел на свою любовь строгий ошейник шипами вовнутрь. Думаю, все сироты боятся открывать своё сердце. Может быть потому, что моё сердце треснуло бы, разбилось вдребезги, узнав что такое любовь.

Нет уж. Лучше махать саблей среди конкурентов, ломаться в драках до хруста костей отвоёвывая своё. Сам для себя я приобрёл стратегию кулачного боя (во всех смыслах), что очень пригодилось в тактическом применении в бизнесе.

Был у меня закадычный дружок. Босоногий шельмец Серёга Дёмин, он же Дёма.

Мальчишками мы были не разлей вода. Вместе бегали в школу, вместе грызли один огурец, что спёрли где-то на рынке, выкорябывая соль из кармана.

Вместе дрались спина к спине, выручая друг-друга. Крепко запомнили: чужая кровь лучшее, что скрепляет дружбу. Периодически пропадали из поля зрения друг друга когда повзрослели. Например, меня армия забрала во флот. Дёма оказался в горячей точке.

Друг мой Дёма прибыл из горячей точки с контузией. Плохо слышал, но хорошо видел, а главная беда, Дёма из доброго крепкого амбала превратился в озверевшего робота.

Я держал Дёму при себе, направляя его энергию в доброе русло. Мой друг был для меня правой рукой, начбезом, короче он был моим названным братом. Скорее присматривал за ним я, чем он за мной. Хотя более верного и умного друга мне было бы не сыскать.

Одна надежда на усмирение Дёмы была на Милу, мою помощницу. Основная Милкина должность — секьюрити для дам, прибывающих с ценностями в мою контору. На самом деле женщины чаще мужчин избавлялись от семейных драгоценностей. Причина банальна: элементарно деньги. Реже всего дамочки искали деньги на оплату здоровья родственникам, почти никогда на обучение детей, а чаще всего меняли одни драгоценности на другие, то есть на обычный шопинг.

Вот именно таких дамочек сопровождала Мила от их дома до моего сейфа.

Девушка, напоминающая скульптуру “Девушка с веслом” из парка Горького с нежным именем Мила была незаменима во всём, что касалось защиты при нападении. Отлично справлялась с мордобоем, могла размазать мужика.

Ко всему писала женские романы, скрывалась под псевдонимом и ужасно расстраивалась не получая своих лайков. Кто бы мог подумать, я видел однажды как она плакала. Кто бы мог знать почему — ей написали дрянь в комментах. Обалдеть. Кто этих женщин разберёт.

Ко всему Мила была разрядница по метанию ядра, так что в здравом уме с ней никто не связывался. Именно на Милу обратил своё молодецкое внимание мой Дёма.

Правило нашей компании — никаких шуры-муры между своими было нарушено. Между этими двумя были и шуры и муры. Приходилось закрывать глаза: Мила была незаменима, Дёма тем более.

Штат сотрудников у меня был на подбор. В основном все занимались сопровождением ценностей и шпионажем за конкурентами. Остальное было на мне.

Сегодня выдался особый день. С утра прошла серьёзная сделка, настроение было на подъёме. Мы возвращались в город, заехали на заправку. Всё как всегда, я на своей машине, Дёма неотступно за мной на своей.

Медленно подтягиваясь к колонке от нечего делать смотрел в лобовое.

Кино, внезапно включившееся передо мной, заставило подобраться в пружину. За секунду до этого я не без удовольствия наблюдал за девушкой.

Хозяйка чихарака под названием “потрёпанный матисс” уже садилась в салон, когда некое лысое чурло схватил её за руку.

Говнюк явно был ей незнаком, я видел, девчонка испугалась. Минуту слушала, что ей говорил лысый, дёрнулась. Э, так не пойдёт.

Выбрался из за руля, пошёл интересоваться как подписать некролог лысому. Маякнул Дёме, чтоб не мешал мне.

— Девушка, помощь нужна? — спросил из вежливости, причём не её, а его.

Лысый хмуро набычился, рыскнул глазами, считал один я или нет. Ну что за шакальё. Мельком посмотрел на девчонку.

Она стояла хрупкой балеринкой, почти не дышала. Бледная от страха. Мягкие выбившиеся из причёски каштановые локоны с янтарным отливом. Скромный макияж. Перепуганные огромные глаза оленёнка. Боже, какое чудо.

— Твой знакомый? — на всякий случай спросил у балеринки, удостоверился, что девушка не желает общаться с лысым. Она от ужаса потеряла дар речи. Только чуть помотала головой ”нет”.

От созерцания прекрасного меня отвлёк лысый.

Кажется, он что то спросил, не помню. Видел только, что девчонку держал он за руку мёртво, отпускать не собирался. Краем глаза заметил, ещё один хрен с горы выкатился из серого седана и крался ко мне сбоку.

Мелькнула мысль только бы Дёма не сорвался из за руля. Трупы нам не нужны.

Лысый, кажется, что то сказал. Мой короткий жёсткий в челюсть на опережение — голова лысого дёрнулась, глаза на мгновение закатились. Чтоб не опомнился — плюс ещё пару под дых. Хватая воздух ртом и согнувшись в рулет он осел, родимый. Вовремя.

Слева подкрался шакал, вроде даже махнул кулаком. Ну да, я слышал шевеление воздуха возле уха. Меня бить нельзя. Это я всей местной шпане ещё в 8 лет доказал.

Ударил его ногой в грудь, он свалился на колено, ещё шлепок ему копытом отвесил до верности.

Ой, визга было! Ногу я ему сломал. Пришлось приложить ещё пару раз. Для наркоза.

И вообще, пусть спасибо скажет, что Дёма как мудрый филин за нами через лобовое наблюдал. Выражение Дёминой морды было нечитаемое. Скажу так: Дёма хмуро лыбился.

Вся возня в тесноте между машинами заняла не больше минуты. Обернулся к девчонке, она еле прошептала “спасибо”.

Проследил, как она села за руль, отъехала к стоянке и встала. Ясно, шок. Я не спешил уезжать, смотрел на синий матисс. Не знаю, в чём было дело, но в сердце что то нежно трепетало.

Откуда-то налетели неадекватные бабочки, долбились у меня в животе. Я завис. Дёма постучал в окно. Я опустил стекло:

— Чего тебе?

— Чувствую, шеф, тебе от этой девчонки не сбежать, — Дёма почесал бритую башку: — Заметил, у неё левый поворотник не работает?

— Заметил.

Я смотрел на синий матисс, букашкой застрявший на обочине заправки. Что то с девчонкой не то. Плакала она там, что ли. Вышел из машины. По всему Дёма прав. Девчонка умудрилась меня привязать к себе.