Усни со мной

Глава 11

Ева

Я осматриваюсь в смешанных чувствах. Чтобы проверить мою идею, мне нужна была комната с плиточным или каменным полом. Но помещение, где мы сейчас стоим, больше всего напоминает турецкий хаммам: мраморные стены, мраморный пол, мягкий полумрак. Высокий куполообразный потолок украшен резными арками, уходящими ввысь, а из крошечных отверстий в куполе падают тонкие лучи света, наполняя пространство рассеянным, мягким свечением.

Воздух тёплый, влажный, по стенам струится тонкий пар, собираясь каплями на мраморных плитах. В центре зала — массивная чаша, из которой лениво стекают ручейки воды, исчезая в узких водостоках вдоль стен.

Сюда меня довёл новый провожатый, а здесь встречает старый знакомый — Юрий. Его лицо традиционно ничего не выражает. Выглядит Юрий неважно — щёки болезненно красные, под глазами синева. Словно в подтверждение моих слов, он громогласно чихает, прижимая ко рту платок. Я хмыкаю про себя — неожиданно от такого невыразительного мужчины слышать такой невоздержанный чих.

Уверенным движением я ставлю отвар на мраморную тумбу. Сегодня здесь две порции — я рассчитываю, что половина снова достанется мне. Но, к моему удивлению, Воланд подходит и молча выпивает всё сам.

— Ой. Там была двойная порция, — только и успеваю я сказать.

Но уже поздно — он стирает последние горькие капли с густой короткой бороды. Уголки губ ползут вверх. Совсем немного, но это полностью меняет выражение его лица. В глазах загораются незнакомые огоньки.

— Вы отравили меня?

— Нет... Но от двойной дозы сон может быть слишком крепким и долгим.

— Я думал, мы этого и добиваемся.

Его лицо снова становится сосредоточенным, но в глазах по-прежнему лукавые искры.

— У нас в программе сегодня баня?

Я теряюсь — я видела его в разном настроении, но таким — почти весёлым — ни разу. Начинаю подробно объяснять:

— Вы хорошо перенесли терапию через толстую простыню. Но эффект был снижен из-за барьера, который создаёт ткань. Целиком барьер мы убрать пока не можем из-за вашей... — я снова осекаюсь. Не знаю, насколько уместно обсуждать его медицинские ограничения. Ко мне обращались вовсе не за тем, чтобы работать над непереносимостью прикосновений.

— Из-за моей гаптофобии, — продолжает он невозмутимо.

Я выдыхаю с облегчением.

— Да. Но чтобы улучшить проводимость и сильнее стимулировать тело, мы намочим простыню тёплой водой. Поэтому нужен был мрамор — на ткань нужно будет лить воду, она будет стекать на пол. И поэтому в помещении должно быть тепло — как здесь — чтобы простыня не охлаждалась слишком быстро.

Юрий снова кашляет, и эхо уносит его кашель под самый купол.

Я вспоминаю, что хотела сказать ещё кое-что.

— Спасибо за то, что вернули нам дом. Я хочу вернуть деньги — они мне были нужны только для этого.

Лицо Воланда снова — маска.

— Мы договаривались на определённую сумму. Я выполнил свои обязательства.

Его тон не допускает не то что споров, а даже комментариев. Я молчу, хотя согласиться так и не могу. Попробую поднять эту тему в другой раз.

— И спасибо за одежду.

За прогулку я благодарить не собираюсь — это нормальное человеческое право, и именно они у меня его отняли.

— Мы оба заинтересованы в том, чтобы вам было комфортно работать, и лечение закончилось быстрее, — ровно отвечает Воланд.

— Мне достаточно комфортно, — я опускаю глаза.

Попробовал бы он сам пожить взаперти. Но жаловаться я не хочу. Мне бы просто побыстрее закончить с его лечением и покинуть это место.

— По вам не скажешь, — он снова буравит меня взглядом.

Я вскидываю подбородок. Что он хочет узнать? Нравится ли мне быть пленницей?

— У меня в комнате мало света, маленькое окно. А эта комната — весь мой мир теперь. Тяжело сидеть запертой в полутьме круглосуточно. Прогулки — хорошо, что они теперь есть — но только под конвоем. Везде камеры. Это не совсем то, что нормальные люди называют комфортом, — я подчёркиваю «нормальные».

Жду реакции на свои слова. Но он спокоен.

— Есть определённые правила, и они защищают в том числе и вас.

Снова эти правила. Я молчу, да он и не ждёт ответа.

Начинаю готовиться к работе — проверяю температуру, набираю воду в медный кувшин.

Юрий снова раскатисто, хрипло кашляет. Смотрю на него искоса — глаза покраснели, ко рту он прижимает платок. Седой явно нездоров. Работать под его оценивающим взглядом — то ещё испытание, а когда он ещё и бесконечно хрипит, сосредоточиться кажется просто невозможным. Но я знаю, что он здесь из соображений безопасности — такие правила. А ещё он снова готовится записывать все мои действия — возможно, чтобы потом продолжать терапию без меня. Я не вижу в документировании особого смысла: у меня есть только примерный план действий, каждый сеанс — импровизация, исходя из реакции пациента. Интересно было бы взглянуть в Юрины заметки. Как, например, он описывает, насколько сильно я давлю и куда? Они здесь все просто параноики.

Воланд, похоже, заметил мой взгляд.

— Юра, сегодня ты не нужен. Возьми день, отдохни.

По удивлению на лице седого я понимаю, что его начальник обычно не отличается заботливостью.

— Босс, а как документировать?

— Я могу после сеанса всё записать сама, — я отвечаю слишком быстро и слишком радостно — понимаю, что выдаю себя, но уже поздно это исправлять.

Юрий бросает в мою сторону хмурый взгляд, собирает свои бумаги и диктофон. Выходит, заходясь в очередном приступе кашля.

С его уходом даже дышать становится легче. Я разворачиваюсь к Воланду:

— Вам нужно будет лечь сюда и укрыться простыней.

Отворачиваюсь, помня прошлый опыт. Слышу шорох одежды, лязганье молнии. Воздух влажный, плотный, и моя одежда тоже вбирает эту влагу, становясь тяжелее. Снова острое ощущение плотной мужской энергетики. Ещё сильнее, чем в прошлый раз — он как будто заполнил собой всё это влажное полутёмное помещение.

Воланд лежит на мраморной высокой плите, укрытый простыней. Мрамор под ним — тёплый, как кожа, будто вобрал в себя тепло его тела. В полумраке очертания мужского силуэта кажутся резче.

Я сглатываю, чувствуя, как ладони покрываются испариной, и резко осознаю, что мы здесь вдвоём. Совсем одни. Тишина настолько оглушительная, что редкие звуки капель, падающих где-то вдалеке, отдаются в ушах, как удары метронома.

— Я начинаю, — предупреждаю, занося над ним кувшин с тёплой водой.

Лью от шеи ниже, вдоль по позвоночнику, тонкой тёплой струйкой. Кувшин тяжёлый, поэтому мне приходится держать его двумя руками. Звук льющейся воды успокаивает.

Простыня пропитывается, облегая тело Воланда, как вторая кожа, чётко обрисовывая рельеф. Объёмные мышцы проступают через ткань: широкие плечи, массивные столбы вдоль позвоночника, мощная поясница. Стараюсь не смотреть ниже, но взгляд непроизвольно мажет по очертаниям узких бёдер и крепких ягодиц. От воды простыня чуть просвечивает, и я знаю, что бельё он тоже снял. Не то чтобы я хотела это знать — от мысли, что нас разделяет только тонкий слой ткани, розовеют уши.

Первое касание — и мы вздрагиваем одновременно. Через воду всё ощущается по-иному. Чётче, точнее. Я ещё ничего не сделала, а в кистях уже как будто накапливается лёгкая вибрация.

Я мягко вжимаю пальцы в точки между лопатками. Углубляю касания, словно проникая сквозь мышцы, и он снова вздрагивает. Молчит. Его глаза закрыты, на чёрных ресницах влага от пара. Его напряжение такое плотное, что, кажется, его можно нарезать ножом. Но мне надо, чтобы Воланд снял броню. Касаюсь его бережно, как будто говоря: «Ты можешь мне доверять. Я не причиню тебе вреда. Мы пройдём через это вместе».

Склоняюсь ближе, почти касаюсь мощной спины дыханием. Мягко давлю в плотные узлы, разглаживаю твёрдые мускулы. Тёплая вода делает ощущения глубже, резче. Мои ладони впитывают в себя напряжение, и теперь Воланд отзывается на каждом уровне — дрожью в мышцах, едва слышными выдохами.

Снова лью воду. Его кулаки разжимаются, крупные ладони теперь расправлены. Я вижу, что лицо тоже расслабилось: разгладились желваки на челюсти, исчезла вертикальная складка на лбу.

Между нашими телами — как будто незримая связь. Я закрываю глаза, чтобы чувствовать её лучше. Отключаю голову. Веду пальцами вниз, ниже, к пояснице. Руки сами знают, что делать — я больше не давлю, только мягко разминаю, вытягиваю его мышцы сквозь ткань. Чувствую, как под ладонями расходится кругами пульсация.

Он выдыхает, и резонансом через мою грудь проходит горячая волна. Пульс начинает сбиваться, сердце подскакивает в горло. «Это от духоты», — успокаиваю я себя.

— Подожди, — слышу глухой голос.

Я останавливаюсь. Он приподнимается на локтях, стирает с лица влагу с резким выдохом. Ложится снова. Я понимаю, что эта остановка была нужна и мне тоже — только сейчас пульс начинает чуть успокаиваться.

Наполняю кувшин в третий раз, почти горячей водой. Выливаю уже быстрее, резче.

Моя форма мокрая, от влажности в воздухе, или от собственных усилий — не знаю. Я интуитивно описываю ладонями полукружья, проглаживаю и разминаю горячее, мужское тело. От него идёт такой жар, что мои кисти горят. Дыхание совсем сбивается, я хватаю воздух ртом. Жар идёт выше, вот уже горят и плечи, и грудь. В солнечном сплетении пульсирует, и эта пульсация неожиданно отзывается эхом внизу живота. Возникает ощущение опасной близости, настолько явное, что я невольно отдёргиваю руки.

— Продолжай, — голос Воланда звучит глухо, и в нём слышится что-то ещё. Какое-то новое напряжение.

Мой выдох прерывается, руки снова ложатся на его плечи — будто примагничиваются, крепко, жадно. Я веду ладонями сверху вниз, потом обратно, как в трансе. Вдох — контакт — нажатие — проглаживание — выдох.

Случайно выхожу пальцами за простыню и касаюсь колючего ёжика на раскалённой шее. Понимаю, что перешла все линии, и сжимаюсь, ожидая реакции. Но Воланд только двигается чуть ближе. Ближе ко мне.

Я борюсь с безумным, неправильным импульсом провести пальцами по жёстким чёрным волосам вверх. Спешно увожу ладони ниже, рисуя спирали от лопаток вниз. Таю от влаги, жара, и от его близости. Понимаю, что линия между нами с каждым движением становится всё тоньше. В голове бьёт гонг «опасность!», но я в каком-то трансе — и не могу перестать чувствовать то, что чувствую.

Вибрация в ладонях снова нарастает. Голова кружится, как от шампанского. Кажется, это напряжение может разрешиться только какой-то катастрофой. Взрывом. Навязчивое, постыдное желание коснуться его без простыни нарастает. Я закусываю щеку изнутри, так сильно, что чувствую солоноватый вкус. Отнимаю руки.

— На сегодня закончили, — голос хриплый, дыхание сбитое, как после спринта.

Воланд не отвечает. Потом приподнимает голову, и я вздрагиваю, поймав его взгляд. Глаза — чернее, чем ночное небо, бешеные, в них будто закручиваются водовороты. Но голос спокойный:

— Вас ждут за дверью.

Я вытираю руки о полотенце, стираю капли с лица. Выхожу, покачиваясь, как после шторма, с трудом удерживая равновесие.