Усни со мной

ЭПИЛОГ

Ева

— Suo marito sarà presente al parto*? — улыбчивая итальянка в форме мятного цвета заполняет карточку.

Я беспомощно поворачиваюсь к Адаму. Мой итальянский стал лучше, но сейчас акушерка говорит так быстро, что я не понимаю вопроса.

— Что она спрашивает?

На лице Адама на долю секунды отражается сомнение — и если бы я не знала так хорошо каждую чёрточку своего мужчины, каждую его реакцию, я бы и не заметила колебаний. Положив мне руку на колено, он быстро отвечает акушерке:

— Si, certo**.

Наклоняется ближе, обдавая теплом. Тихо объясняет на ухо, щекотно дотрагиваясь губами.

— Она спросила, буду ли я присутствовать на родах.

Я резко поворачиваюсь, смотрю прямо в чёрные глаза с удивлением.

— И ты сказал «да».

— Конечно.

Я с благодарностью сжимаю его руку.

*Ваш муж будет присутствовать на родах? — ит., перевод автора.

** Да, конечно, — ит., перевод автора.

Если бы кто-то сказал мне год назад, когда я впервые увидела этого жёсткого, закрытого мужчину, что он станет для меня самым дорогим человеком, cамым заботливым, внимательным и надёжным мужем — я бы только усмехнулась и покрутила пальцем у виска.

А теперь каждое утро я просыпаюсь и прижимаюсь ухом к его груди, слушая ритмичное, мощное биение сердца — моей страсти, моей опоры. Закрываю глаза, вожу кончиками пальцев по горячей коже, покрытой затейливым узором не только татуировок, но и шрамов. И чувствую себя самой счастливой женщиной на земле.

Он не любит рассказывать о том, что случилось, когда я ушла через подземный переход. Только дал понять, то, в чём я и так была уверена — никаких шансов связаться раньше у него не было.

Я веду пальцами по длинному плоскому шраму, проходящему от виска через челюсть к шее. В горле застревает воздух. Это один из свежих шрамов — старые ожоги, полученные когда он пытался вытащить сестру из самолёта, зарубцевались ещё до нашей встречи.

Новые следы его борьбы с огнём другие — до сих пор розоватые, с неровными краями. Они рисуют страшную картину борьбы и выживания, и внутри обжигает кипятком, когда я думаю, что мой мужчина мог навсегда остаться в том пожаре.

Молчаливый и сдержанный, Адам почти не говорит о чувствах — но показывает их иначе. Его забота негромкая, непоказная. Она в том, как он каждое утро ставит мне чашку кофе без кофеина ровно так, как я люблю: с миндальным молоком и без сахара. В том, что с бесконечным терпением готов искать мои заколки для волос, и кольца, которые я оставляю по всему дому. В том, как открывает дверцу машины и подаёт руку. Как снимает с меня плащ и молча массирует гудящие после долгой прогулки плечи. Как ночью находит мою руку и держит, не просыпаясь. Как будто и во сне не собирается отпускать.

А ещё его забота — в том, что, не говоря лишних слов и не давая громких обещаний, он шаг за шагом строит для нас новое будущее. Без крови, без криминала. Без прошлого, которое до сих пор отражается в его шрамах и тяжёлом взгляде.

Адам возил меня по винным холмам в Пьемонте — туда, где золотые гроздья медленно спеют на солнце, а воздух пахнет землёй, фруктами и спокойствием.

— Это наше, — сказал он, легко, будто мимоходом, — я выкупил землю ещё до переезда.

Я не сразу тогда переварила такую новость — и несмотря на радость, что с криминальным миром покончено, волновалась: вдруг эта новая жизнь станет слишком тяжелым испытанием для моего мужчины? Хищник, привыкший охотиться, не может вдруг стать домашним котом.

Но Адам он так естественно влился в здешнюю среду, что кажется будто он вырос в этих местах. Его итальянский — свободный, с лёгким акцентом, который только добавляет шарма. Он на «ты» с владельцами виноделен, подшучивает над ним и подолгу серьёзно обсуждает сбор урожая, логистику, рынки сбыта. Его настойчивость, трудоспособность и талант выстраивать отношения нашел применение теперь и в винодельческом бизнесе.

И хотя я до сих пор не владею языком в совершенстве и знаю не всех его партнёров, я чувствую: моего мужа здесь уважают. Кто-то побаивается, как чувствуется по косым взглядам. Но большинство — видят в нём то, что вижу я: человека, который не боится работы и умеет держать слово.

Мы расписались здесь же, в Италии. Адам сделал предложение сразу, когда вернулся. Без особой романтики — просто достал кольцо и сказал: «Я знаю чего хочу, уже давно. Ты согласна?».

Конечно, «да» вырвалось из груди ещё до того, как я успела подумать.

Только одно омрачало предстоящую роспись — для меня было важно, чтобы мама была в этот момент рядом. Чтобы она увидела мужчину, которого я выбрала. Чтобы знала — я в безопасности. Заметив, что я сама не своя, Адам выяснил, в чём дело, и уверил меня: мама будет к росписи в Италии.

На оформление бумаг ушло немало времени, и Адам все эти недели терпеливо ждал, сам возился с документами, подгонял сроки, договаривался с чиновниками.

Их знакомство прошло не очень гладко — мама, как ни старалась держаться вежливо, всё равно настороженно приглядывалась к моему мужчине. Я чувствовала это в каждой её вежливой фразе, в каждой слишком долгой паузе. Конечно, я понимала, что её настораживало: татуировки, эта манера держаться с каменной уверенностью, чуждая ей выдержанность, неопределённый род занятий и — главное — то, что я сама не могла внятно объяснить, как всё произошло. Мы с Адамом просто… случились. Быстро, как вспышка. Глубоко, как корни.

Она не задавала лишних вопросов, но я видела — внутри неё всё кричит: «Ты уверена?»

Адам, к его чести, не пытался понравиться. Не старался специально, не играл. Он просто был собой. Не лез в разговор, но в нужный момент вдруг подхватывал шутку или вспоминал детали её рассказов, которые она упоминала вскользь. И мама постепенно оттаивала.

Однажды я вышла из душа и увидела, как они вместе сидят на балконе, мама — закутавшись в тот самый плед, а он — напротив, опираясь локтями на колени. Он что-то рассказывал ей про вино и виноградники, а она кивала и улыбалась — по-настоящему, тепло.

Позже, когда остались вдвоём, она сказала тихо:

— Он необычный мужчина. Я не думала, что твой будущий муж будет таким, Ева. Но я вижу — ты расцветаешь рядом с ним. А значит — он правильный.

Роспись была в маленькой ратуше в Комо — старинное здание с колоннами, утопающее в зелени, и с открытым видом на озеро. На мне было простое белое платье, уже довольно плотно облегающее маленький живот, на нём — серый костюм.

Мама уронила несколько слезинок, а потом вечером дома сказала, сжав мою руку:

— Я за тебя спокойна, дочь. С таким мужчиной ты — за каменной стеной.

К рождению ребёнка она снова прилетит к нам и останется надолго. Я бы хотела забрать её сюда, но пока рано об этом говорить — слишком много событий произошло за такое короткое время. И мне, и маме нужно привыкнуть к новой реальности.

Я с нежностью провожу руками по животу, уже привычно отмечая: вот здесь спинка, а вот здесь можно почувствовать, как упираются крошечные пяточки. Сложно поверить, что ещё какой-то месяц и мы станем родителями. Перестанем спать, а жизнь станет совсем другой.

У нас будет дочь. Я не хотела узнавать пол до самых родов, и мы оба склонялись к тому, что ждём сына. Но на последнем УЗИ я не выдержала и спросила — уж очень хотелось узнать, какого цвета покупать детские одёжки. Выйдя из кабинета, мы оба молчали какое-то время, как будто переваривали новость.

— Девочка, — сказал Адам, как будто пробуя это слово на вкус. Он не улыбался — но в голосе было столько нежности, что у меня сжалось горло.

Теперь я каждый день представляю, как он будет держать её в своих больших руках, осторожно, как хрустальную. Как будет учить её стоять на своём и быть сильной.

И в самые тревожные дни перед родами, в предвкушении неизвестного, — я напоминаю себе, что больше мне нечего бояться.

Потому что за моей спиной — мужчина, который прошёл сквозь ад, но не потерял себя. И который каждый день, не словами, а делом, выбирает меня снова.

Я смотрю на него — строгого, сосредоточенного, представляю его в роли отца и чувствую, как сжимаются пальцы на моей руке. Он смотрит вниз, на наш живот, потом на меня. И вдруг тихо, почти шёпотом:

— Я знал, что ты дождёшься.

Я улыбаюсь.

— Я знала, что ты придёшь.

Когда мы возвращаемся из клиники, закат уже подкрашивает небо. За окном начинается вечер. Снизу доносится запах свежей выпечки и кофе, доносятся обрывки фраз на итальянском. Мы — вместе. А всё остальное у нас точно получится.

ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Адам

Сентябрь в Италии — как позднее послевкусие лета: тёплый воздух всё ещё пахнет солнцем, но в нём уже слышится шёпот осени. На террасе разливается мягкий янтарный предзакатный свет, и листья на виноградной лозе, обвивающей перила, уже бордово-жёлтые. На столе блокнот с записями — я планирую предстоящую сделку. Голова идёт кругом от цифр — пора сделать паузу.

Я откидываюсь на спинку плетёного кресла и медленно вращаю бокал с багряным напитком. Вино густое, обволакивающее, с лёгкими нотами чернослива и цитруса — как этот вечер, терпкий и сладкий одновременно.

Мысли текут гладко и неожиданно уходят глубже. Меня захватывают размышления о том, как повернулась жизнь. О том, что иногда самая большая слабость не только становится самой большой силой, но и приводит к тому, что вся жизнь перестраивается по-другому. Так, как никогда бы и не подумал.

Вспоминаю, как валялся в больнице после взрыва — хотя сознание отключилось, оказалось, я на автопилоте успел вырвать окно и вылезти. Потом меня подобрали парни, отвезли в частную клинику в реанимацию. Долго был в медикаментозной коме — и дело было не в ожогах, а в том, что надышался угарным газом. Потом постепенно отошёл, и как только смог уверенно ходить, помчался в Италию.

Сейчас всё это вспоминается как сцены из триллера, а тогда я помню, как каждая секунда казалась бесконечной, а от собственной слабости накрывало отчаяние — чувство, которое я тогда испытал впервые в жизни. Я знал, что Ева будет меня ждать, но внутри выкручивало от осознания, как ей будет тяжело — беззаветно ждать без гарантий, не зная, вернусь ли я. Восстановление после выхода из комы шло тяжело и из-за бессонницы: я и по сей день могу спать только рядом с Евой.

Связаться было невозможно — слишком высоки были риски засветиться. Я не мог себе этого позволить. По документам в прежней жизни меня больше не существует — я погиб в пожаре. Моя жизнь теперь здесь — в Италии, с любимой женой и дочерью.

— Работаешь? — прохладные руки обвивают меня сзади, а цветочно-медовый аромат наполняет лёгкие.

Ева прижимается щекой к моему виску, и шелковистые пряди водопадом падают мне на плечо.

— Отдыхаю.

Я перетягиваю её к себе на колени, осторожно обнимаю, кладу ладонь на округлый живот.

— Они заметно подросли.

— Да! Я уже скоро не пройду в дверь, а ещё ведь только шесть месяцев, — счастливо улыбается Ева.

Ей так идёт эта беременность. Она и в первую расцвела и стала ещё красивее, но в эту, с близнецами, моя жена излучает настоящее свечение, и совершенно невероятную, мягкую энергию.

Её лицо вдруг становится серьёзнее.

— Что? — я обвожу её брови кончиками пальцев и целую в лоб. — Говори.

Я знаю, что Ева ценит мою внимательность. Я и раньше понимал многое без слов, просто по её взгляду, а теперь за шесть лет мы настолько сроднились, что я различаю малейшие оттенки настроения своей любимой женщины.

— Я... хотела предложить имена для мальчиков, — её голос чуть дрожит. — Можно?

Я понимаю, что вопрос более глубокий — потому что именно Ева дала имя нашей дочери. С меня достаточно того, что у детей моя фамилия. Она знает, что сама может выбрать имена детям.

— Конечно. Если только это не Каин и Авель, — знаю, шутка неуклюжая, но надеюсь, что она рассеет напряжение.

Расчёт срабатывает — Ева шутливо толкает меня в плечо, на щеках появляются едва заметные ямочки.

— Нет.

Она снова как будто собирается с духом. Поднимает на меня зелёные русалочьи глаза.

— Может, Эмиль и... — она делает короткую паузу. — И... Артур.

Я чувствую, каким частым становится её дыхание.

И понимаю, почему — если Эмилем звали моего отца, то второе имя до сих пор тянет струны в моей душе.

Арт.

Я знаю, что это жертва для Евы — и думал, что для неё Арт так навсегда и остался предателем, воплощением зла и настоящей душой криминального мира. И она по-своему права, я не отрицаю.

Но для меня он всё равно всегда будет младшим братом.

Арт тогда погиб сразу, при взрыве. У него не было шансов спастись. Уже через полгода после тех событий, почти сразу после нашей свадьбы, Юра переслал мне увесистый пакет.

Я к тому времени уже перестал задавать себе вопросы — как так получилось. Смирился с тем, что просмотрел в парне предателя и сам пропустил момент, когда что-то можно было исправить. Потому что доверял безусловно.

Я провёл всю ночь, разбирая документы, так и не лёг спать тогда. История заиграла совсем другими оттенками.

Арт болел. Болел и скрывал. Последние два года до взрыва он стоял на учёте у психиатра. Я смотрю историю болезни, многочисленные диагностики, списки препаратов.

И диагноз — «шизофрения параноидная».

Я понимаю, что не должен себя винить — но не могу. И за то, что был слишком строг, и за то, что даже не догадался подумать в этом направлении, когда Арт начал вести себя странно. Я помню, как он всё чаще спорил. Становился резким. Обрывал фразы на середине. Иногда — смеялся тогда, когда это было неуместно. Временами становился подозрительным и агрессивным.

А я — не смотрел глубже. Думал, что это амбиции. Молодая кровь. Я всё списывал на конкурентность и взрывной нрав, а ещё на возраст. Никто не знает, как всё могло бы повернуться, если бы я знал.

Сейчас, через шесть лет, я не держу ни капли зла на него — память как будто стёрла всё негативное, и остались только воспоминания из детства и юности Арта: то, каким смешливым и непосредственным пацаном он был, неунывающим и неутомимым, белобрысым, срастрёпанным, с прозрачными светло-голубыми глазами. Я скучаю по его грубым шуточкам, его неповторимому юмору, а ещё — по тому, в чём он никогда бы не признался — по его восхищению. И по доверию, которое было между нами, пока болезнь не начала разрушать его личность.

Перевожу глаза на Еву и вижу, что её ресницы дрожат. Я сжимаю её прохладную ладонь.

— Да, Ева. Очень хорошие имена, — мой голос почему-то звучит глухо.

Я глубоко вдыхаю, долго и тихо выдыхаю. Прижимаюсь к её макушке и шепчу в ухо:

— Спасибо.

Ева горячо прижимается губами к моему рту, и на секунду мир замирает.

Когда я, тяжело дыша, отрываюсь от неё, голова кружится. Но Ева уже встаёт, поправляет платье.

— Мне нужно забрать Оливию у мамы, — она смущённо улыбается. — Скоро ужин.

— Конечно, иди, — я прижимаю её руку к губам, а потом с сожалением отпускаю.

Её лёгкие шаги затихают, и я снова погружаюсь в расчёты. Багряная жидкость мерцает на дне бокала в закатном свете, но я мне больше не хочется вина — я и так опьянён поцелуем Евы, а ещё тем, что она смогла быть выше личной неприязни к Арту. Ради меня.

Я уже почти заканчиваю дела, когда тишину нарушает стук босых пяточек по плитке. Оборачиваюсь, улыбаясь ещё до того, как вижу дочь.

— Папа! — слышен звонкий голосок, и она вбегает, в лёгком хлопковом платьице с цветами, растрёпанная, как всегда, с веточкой лаванды в руке.

Оливия.

Моя дочь.

Ей почти пять, но в ней столько света, что, кажется — она соткана из лучей утреннего солнца. Кудрявая копна каштановых волос, как у Евы, сливочные щёки с ямочками, огромные тёмные глаза, полные любопытства. И этот характер — упрямая, свободная, смешливая. Ева говорит, что она похожа и на меня тоже, но я вижу в Оливии так много всего от жены, что с самого начала было понятно — у меня нет ни одного шанса воспитывать эту девочку. Я могу её только любить.

Оливка залезает ко мне на колени, и меня окутывает детский сладкий запах: ванили и клубничного мыла.

— Ты грустный? — спрашивает она с серьёзным видом и кладёт ладошки мне на щёки.

Я качаю головой, целую в макушку, обнимаю крепко, но аккуратно. Мысли о предстоящей сделке вылетают из головы — эта девчонка способна переключить меня одним взглядом.

— Просто думаю, — объясняю.

— А про что?

— Про то, как сильно я тебя люблю.

Она смеётся, запрокидывая голову, и тычет мне в подбородок пальцами:

— А я тебя! До самого неба!

И вот я — тот, кого боялись целые города, кто командовал сотнями людей, кто годами жил в мире, где чувства — это слабость, — сижу под осенним виноградом, с бокалом вина, и держу на коленях своё самое беззащитное счастье. И знаю: я наконец дома.